Алхимия

Алхимия — предмет огромного интереса сам по себе, который, однако, долго не поддавался верному пониманию. Но за последние тридцать лет произошёл примечательный расцвет научных работ по этому предмету: они пролили немало нового света на эту тёмную область и заметно продвинули и во многом пересмотрели наше понимание алхимии.

Если ещё полвека назад для историков науки было обычным делом с порога отвергать алхимию как «псевдонауку» или отводить ей роль фона, на котором разворачивалось рождение современной науки, то теперь непригодность подобных установок стала очевидна серьёзным исследователям, и такие предвзятые прочтения алхимии постепенно уходят в прошлое. Тем не менее работы в этой области остаётся ещё очень много: многие стороны алхимии и этапы её развития по-прежнему изучены лишь фрагментарно. Важная часть этой работы — дальнейший демонтаж ошибочных представлений об алхимии, укоренившихся со времён Просвещения: при всей сомнительности своих оснований и происхождения они глубоко пропитали значительную часть литературы об алхимии, написанной в XIX–XX веках. У этих прежних трактовок можно выделить четыре взаимосвязанные черты, которые сегодня всё чаще отвергаются: во-первых, представление об алхимии как о по преимуществу монолитной традиции, почти лишённой сколько-нибудь значимого внутреннего членения и не менявшейся ни со временем, ни от культуры к культуре; во-вторых, понимание алхимии как занятия по сути или в первую очередь духовного, психического, направленного на преображение самого практикующего; в-третьих, мысль о том, что алхимия шла вразрез с научными достижениями эпохи, именуемой Научной революцией, не участвовала в них и ничего в них не привнесла; и в-четвёртых, убеждение, что до XVIII века алхимия ясно отличалась от химии — по целям, практикам и самим практикующим.

1. От алхимии к алхимиям

Представление об алхимии как о чём-то по преимуществу монолитном отчасти происходит из риторики самих алхимических авторов раннего Нового времени. Часто повторяемые фразы вроде «все Мудрецы говорят об одном», мифические истории и генеалогии алхимии, сочинявшиеся ради подчёркивания её древности, а также стремление начинающих алхимиков раскрыть тайное знание, которым владели и которое скрывали их предшественники (например, рецепт Философского камня), — всё это создаёт впечатление традиции, не менявшейся ни со временем, ни от культуры к культуре, ни от одного практика к другому. К тому же туманность алхимических сочинений позволяла последующим алхимикам (и не только им) вольно их перетолковывать, создавая видимость согласия во взглядах между авторами, у которых при критическом рассмотрении обнаруживается очень мало общего. На деле разнообразие и динамика внутри исторической алхимии настолько велики, что историки начали группировать отдельных авторов и практиков по «школам» и различать их практики и цели. Многие алхимики, например, интересовались преимущественно осуществлением трансмутации металлов, как правило посредством Философского камня. Другие, как Парацельс или Александр фон Зухтен, отодвигали эту сторону алхимии на второй план в пользу медицинских применений. Некоторые делали упор на всевозможные производственные процессы — перегонку, очистку, изготовление солей или пигментов и т. д. — в духе ранней химической промышленности. Одни подчёркивали богословские следствия алхимической работы, другие полностью игнорировали это измерение. Многие авторы и практики преследовали несколько или даже все эти цели, а ведь этот краткий перечень даже не затрагивает важных пересечений алхимии на протяжении её долгой истории с изобразительным искусством, театром, литературой, религией, политическими и общественными движениями и многими другими областями культуры и общества.

Даже внутри любой из раннемодерных европейских групп существует разнообразие теоретических, философских или операциональных подходов. Можно говорить, например, о меркуриалистах, искавших материю для Камня в обычной ртути, и противопоставлять им сендивогианцев, искавших её в некоей разновидности селитры. Точно так же одних алхимиков — вроде Гебера и Гастона Дюкло — как система привлекал схоластический аристотелизм, других — неоплатонические или иные представления. Одни алхимики придерживались жёстко механистического взгляда на свои процессы, другие склонялись к немеханическим или виталистическим воззрениям, а третьи располагались на всех возможных промежуточных ступенях. Принципиально важно то, что мы не можем беспечно переносить пример отдельного человека или группы людей на алхимию в целом. Хотя такое положение дел значительно затрудняет всеобъемлющее понимание алхимии, оно же делает её гораздо более интересным предметом изучения и, по сути, менее чуждым другим отраслям человеческого познания.

2. «Духовная» интерпретация

Представление о монолитной, неизменной и древней «традиции» внутри алхимии получило подкрепление с развитием духовной интерпретации алхимии в XIX веке. Ключевым событием здесь стала публикация в 1850 году «Наводящего на размышления исследования герметической тайны» Мэри Энн Этвуд. Этвуд сводила всю «истинную» алхимию к поиску духовного возвышения, осуществляемого посредством месмерических трансов, знание о которых, наряду с животным магнетизмом, она считала тайной традицией, восходящей по меньшей мере к древним грекам. Алхимические авторы, по всей видимости занятые реальными лабораторными операциями, были, по Этвуд, всего лишь «буквалистами», не сумевшими разглядеть скрытую истину алхимии, а вовсе не «настоящими» алхимиками; они были, по её словам, столь же «слепы», как химики и другие учёные её времени. Такое разделение — обыгрывающее распространённый риторический приём раннемодерных алхимических текстов, где мудрый автор неизменно отделяет себя от самозванцев и лжеалхимиков, — способствовало возникновению мнимого деления алхимии на «эзотерическую» и «экзотерическую» стороны. Эти термины встречаются и сегодня, но их применимость к алхимии раннего Нового времени сомнительна. Нет никаких свидетельств того, что большинство или хотя бы значительная часть европейских алхимических авторов и практиков до XVIII века видели в своей работе что-либо помимо натурфилософии, — и это вынужден был признать под конец своей карьеры, в 1926 году, даже плодовитый оккультный писатель Артур Уэйт (1857–1942). Тем не менее трактат Этвуд вызвал всплеск интереса к алхимии в среде викторианского оккультизма. Хотя викторианская и последующая алхимия сама по себе чрезвычайно интересна, её популярность стала препятствием для понимания более ранней алхимии, поскольку духовная интерпретация претендует на универсальные исторические выводы о замысле и содержании алхимии до XVIII века, а эти претензии несостоятельны.

Важно прояснить различие между оккультными воззрениями XIX века на «духовную» алхимию как преображение самого практикующего и действительными религиозными измерениями алхимии до XVIII века. Многие раннемодерные алхимики подчёркивали, что алхимические и религиозные истины поддерживают и раскрывают друг друга. Равным образом язык алхимии полон религиозной терминологии — смерть и воскресение, прославление — и обширных параллелей с библейскими текстами, жизнью Христа и даже священной литургией. Способность огня или Камня очищать металлы иногда уподобляется тому, как Христос освобождает людей от греха. И конечно, ранние алхимики часто подчёркивали, что для успеха необходимы святость и божественное благоволение. Однако такие выражения благочестия, равно как и синоптический, аналогический взгляд на истины мироздания (как природные, так и сверхъестественные), характерный для раннемодерной мысли вообще (а не только для алхимии), и широкое использование религиозной образности как источника метафор — всё это очень далеко от отождествления алхимии в XIX веке с месмеризмом, самопросветлением и психической трансформацией. Более того, большинство алхимиков (хотя и не все) настойчиво подчёркивали, что их искусство действует естественным образом на естественные вещества. Даже если среди всего многообразия алхимиков и можно найти нескольких, чьи взгляды более или менее сходны с интерпретацией XIX века, эту черту нельзя выдвигать как характерную для всей алхимии, поскольку большинство алхимиков её явно не разделяли.

Крупным (и в критическом историческом смысле пагубным) порождением викторианской оккультистской увлечённости алхимией стала психологическая интерпретация, выдвинутая Карлом Густавом Юнгом. Согласно Юнгу, алхимия вовсе не о физических (химических) процессах, а о процессах психологических, происходящих внутри самого практикующего. Метафорический язык и странные явления, которыми полны алхимические тома, на самом деле фиксируют галлюцинаторные «прорывы бессознательного», «проецируемые» из психики алхимика на содержимое его колб. Несмотря на изначальную неправдоподобность этого представления, оно оказало колоссальное влияние на понимание алхимии даже среди историков науки, в остальном сохраняющих трезвость взглядов. Мало того что за пределами круга убеждённых юнгианских аналитических психологов сегодня мало кто разделяет взгляды Юнга, — недавние научные исследования алхимии подорвали и саму его конструкцию. Прежде всего, теперь не подлежит сомнению, что подавляющее большинство раннемодерных алхимиков были глубоко вовлечены в практические занятия, которые они осуществляли и истолковывали с ясной головой, вполне сознательно. Исследования тёмного алхимического языка показывают, что даже самые причудливые метафорические выражения и эмблемы поддаются исчерпывающей «расшифровке» и оказываются описаниями химических операций. Некоторые из этих расшифрованных процессов даже были воспроизведены в современных химических лабораториях, порой давая впечатляющие визуальные результаты — как, например, выращивание эффектного «Философского дерева» из золота. Внешний вид таких результатов, вместе с той страстью и щедростью, с какими раннемодерная культура проводила аналогии и подобия, даёт более простые и правдоподобные объяснения происхождения по крайней мере части алхимической образности, чем обращение к столь шаткой конструкции, как прорывы коллективного бессознательного. Кроме того, изучение частных рукописных материалов — например, лабораторных тетрадей Джорджа Старки (1628–1665, он же Ириней Филалет, излюбленный пример Юнга) — ясно показывает, как он сознательно облекал лабораторные результаты в вычурную аллегорическую форму для публики, сохраняя при этом ясные и точные формулировки для узкого круга, и даже как он сам переводил метафорические тексты своих предшественников на язык химические операции, которые мог затем проверить в лаборатории. Родство юнгианской интерпретации с духовной интерпретацией оккультистов XIX века очевидно: обе отрывают алхимию от практических химических процессов и обе помещают алхимическое преображение внутрь самого практикующего; ни та ни другая не выдержали критической исторической проверки.

3. Алхимия и Научная революция

Учитывая распространённость духовных и психологических интерпретаций алхимии, неудивительно, что многие представители первого поколения профессиональных историков науки XX века, особенно наиболее подверженные позитивистским тенденциям, отказывали алхимии в каком-либо месте в истории или истоках современной науки — разве что в качестве контрпримера. Их отвержение алхимии зачастую вторило суждениям, высказывавшимся против неё в XVIII веке: например, что она была сплошным мошенничеством или просто частью «оккультного» (слова, плохо определённого в этом контексте), вытесненного прогрессом разума. Так, влиятельные фигуры вроде Джорджа Сартона отправляли алхимию в презренную корзину «псевдонаук» вместе с колдовством, чёрной магией и некромантией — соседством, которым алхимия была обязана прежде всего сочинениям философов XVIII века.

Однако в последние три десятилетия XX века это восприятие заметно изменилось. Во-первых, были выявлены глубокие алхимические интересы и приверженности ряда мыслителей, признанных ключевыми для развития физико-математических наук, на которых держатся основные нарративы о Научной революции. Было показано, что Исаак Ньютон, Роберт Бойль, Джон Локк и другие вложили огромное время и энергию в традиционные алхимические занятия. Теперь известно, что и другие видные учёные, такие как Даниэль Георг Морхоф, Пьер Гассенди и Олаус Боррихий, относились к алхимии всерьёз и считали её не меньшей частью натурфилософии, чем астрономия или естественная история. Во-вторых, более пристальное, более контекстуализированное изучение отдельных алхимиков показало не только неадекватность (а порой и карикатурность) их портретов, бытующих во вторичной литературе, но и значительный вклад, который алхимия внесла в развитие раннемодерной науки. Например, именно алхимия принесла с собой такие принципы, как внимание к измерениям и сохранению веса в химических процессах, хорошо разработанные и обладающие объяснительной силой корпускулярные теории материи, анализ и синтез как инструменты понимания природы, представление о способности человеческого искусства создавать продукты новые или лучшие, чем природные, и, возможно, даже представления о силе, ключевые для ньютоновской физики.

4. Алхимия и химия

Последнее из упомянутых ранее препятствий к пониманию алхимии можно рассматривать как параллель отделению алхимии от научного мейнстрима (как в XVIII, так и в XIX–XX веках). Это частое разделение алхимии и химии, как если бы они лишь слегка соприкасались. Такое разделение было вполне отчётливо проведено в работах Элен Мецжер в 1920-е годы: с одной стороны — алхимия, виталистическая и по природе своей «примитивная», с другой — химия, механистическая и «научная». Это разделение было воспроизведено в исследованиях Мари Боас о Бойле и в немалом количестве исторических сочинений вплоть до наших дней. Однако примерно до конца XVII века термины «алхимия» и «химия» употреблялись по большей части как взаимозаменяемые и не несли своих современных значений. Разграничение между ними датируется примерно 1700 годом и связано с рядом обстоятельств, включая профессионализацию и институционализацию химии в это время и стремление оградить новую складывающуюся профессию от критики, которой были подвержены прежние трансмутационные предприятия. Так «алхимия» стала тогда отождествляться с деланием золота (и, как правило, с мошенничеством), тогда как «химия» вобрала в себя почти всё остальное, что прежде могло называться либо алхимией, либо химией. Важно то, что переносить наше нынешнее различение этих терминов назад в XVII век и более ранние эпохи — и тем самым воображать существование в то время «химиков» и «алхимиков» как отдельных групп — значит искажать историю и грешить против исторической точности. В качестве решения было предложено использовать архаичный (и всеохватный) термин «химия» в написании chymistry (рус. «хюмия») для обобщающего разговора о неразделённой алхимии/химии раннего Нового времени. Равным образом ради большей ясности отстаивалось и возрождение архаичной, но более точной терминологии: например, хризопея (делание золота) и реже аргиропея (делание серебра) — для обозначения металлической трансмутационной химии, ятрохимия или chemiatria — для медицинских применений, спагирия — для вдохновлённых Парацельсом попыток создавать более действенные вещества путём разложения и повторного синтеза, и так далее.

Ещё многое требуется сделать (и делается) для восполнения нашего понимания столь трудной и разнообразной области, как алхимия. Такое новое понимание будет продвигаться, если мы будем избегать излишне широких утверждений о замысле и содержании алхимии в целом и вместо этого проводить исследования, адекватно помещающие алхимическую мысль — какого бы века она ни была — в надлежащий контекст времени и места. В частности, новое понимание алхимии (или «хюмии») до XVIII века, которое обретается ныне, требует распознания и отказа от предубеждений, проистекающих из анахроничных и несостоятельных интерпретаций, восходящих к XIX и XX векам.

Автор: Lawrence Principe

Источник: Hanegraaff W. J. «Dictionary of Gnosis & Western Esotericism», Brill Academic Publishers, 2006