Перевод разговора Питера Форшо и Кристофера Макинтоша об алхимии и розенкрейцерстве — традициях, в которых работа с веществами переплеталась с врачеванием, познанием природы и духовным преображением. Оригинал видео — на Youtube. Беседуют:
- Питер Форшо — преподаватель истории западного эзотеризма раннего Нового времени в Амстердамском университете, главный редактор журнала «Aries», автор четырёхтомного исследования об алхимике Генрихе Кунрате «The Mage's Images».
- Кристофер Макинтош — независимый историк эзотерических традиций с оксфордской докторской степенью, автор классических работ «The Rosicrucians» и «Eliphas Lévi and the French Occult Revival».
Глава 1. Введение
КМ: Питер, для наших зрителей, не слишком знакомых с такими предметами, как алхимия, — можешь вкратце объяснить, что это такое?
ПФ: Вкратце? Та ещё задачка. Что такое история алхимии? Или что такое алхимия? В разное время разное. В античности это преимущественно изготовление золота или по крайней мере изготовление вещей, выглядящих как золото. А ко времени Средневековья, когда она попадает, например, в христианский Запад в XII веке, это и золотоделание, и исследование свойств материи — того, что можно сделать с веществами. Постепенно она переходит от попыток производства золота к другим практикам. Например, к таким утилитарным, как производство удобрений для сельского хозяйства или пороха для войны. Но к XV веку растёт интерес к алхимии с точки зрения химической медицины, как к альтернативе классическим способам лечения людей. Это может шокировать, потому что она использует яды, токсины. Но это её применение становится всё популярнее в XVI и XVII веках.
Существует ещё проблема духовной алхимии. У историков науки не так много свидетельств о том, что алхимия на самом деле не про материю, а скорее про трансмутацию или преображение человеческого духа, человеческой души. Но в XVII и XVIII веках всё же появляются указания на то, что люди хоть и занимаются лабораторной практикой, но могут при этом осмысливать её и на других уровнях. В дальнейшем это становится всё популярнее. Влиятельные идеи духовной алхимии появляются в XIX веке, а сегодня можно найти весь спектр. Есть люди, занимающиеся лабораторной алхимией — дистилляцией, изготовлением духов как своего рода алхимией, — но одновременно ищущие самопреобразования. Так что диапазон широкий, и включает психологическую алхимию, или психологизацию алхимии, чем занимался Юнг и ему подобные.
Я знаком с вами много лет. Вы специалист по розенкрейцерству. Не могли бы вы объяснить, что понимается под розенкрейцерством?
Глава 2. Кто такие розенкрейцеры
КМ: Исторически розенкрейцерство было реформистским, духовно-обновленческим движением, возникшим в Германии в начале XVII века — время, когда Европу раздирали конфликты, из-за которых вскоре разразится Тридцатилетняя война. Это был беспокойный период. Группа людей собралась в районе Тюбингена в Германии и опубликовала то, что будет названо розенкрейцерскими манифестами. Это были три документа, излагавшие определённое видение. Видение лучшего будущего для европейской цивилизации. Мы бы сейчас назвали его холистическим. Оно сводило воедино религию, науку и искусства и обращалось к определённым древним традициям мудрости, включая арабские. Это одна из особенностей, делавших движение необычным. Необычно было и то, что манифесты облекались в форму истории, особенно первый — «Fama Fraternitatis», то есть «Слава», или «Известие», или «Манифест братства розенкрейцеров». Он рассказывал историю о человеке по имени Христиан Розенкрейц, который в молодости отправился в путешествие по Ближнему Востоку, собирая знание и мудрость у мудрецов того региона. Затем он вернулся в Германию и основал братство — Братство Розы и Креста. Потом он умер, умер в очень преклонном возрасте и был похоронен в склепе. Местонахождение склепа было забыто, пока примерно век спустя его заново не обнаружили некоторые из братьев. И в этом склепе среди прочего находились всевозможные книги и рукописи, а также различное научное оборудование, включая предмет, который описывался как minutus mundus, миниатюрный мир. Иногда я довольно легкомысленно люблю предполагать, что этот minutus mundus на самом деле был подключённым к интернету компьютером. Но, так или иначе, такова была история, на которой основалось Братство розенкрейцеров. Наиболее вероятно, что этого никогда не происходило. Это была своего рода притча, призванная запустить мифологию, которая затем разошлась бы по всей культуре, — что, собственно, и произошло.
Потом началась Тридцатилетняя война, и вся розенкрейцерская история на время была забыта. Но возникла своего рода розенкрейцерская диаспора, и она распространилась в другие страны, включая Британию и Швецию, и, как мы бы сказали сейчас, стала вирусной; появились всевозможные отколовшиеся группы, подражающие розенкрейцерам общества и так далее. Так дело обстоит и сегодня.
ПФ: Одна вещь, которую я помню из чтения «Фамы»... «Фама» ведь 1614 года? Тогда она была опубликована?
КМ: Да.
ПФ: Так вот, там есть несколько правил, и первое — думаю, всё-таки первое — очень, очень филантропическое. Это идея, что они будут лечить людей бесплатно.
КМ: Да.
ПФ: …что меня впечатляет. И отсюда вопрос. Мы находимся на конференции, связанной с историей алхимии. Какого рода алхимию практиковали розенкрейцеры?
Глава 3. Алхимия розенкрейцеров
КМ: Ну, первый манифест, «Фама», не так много говорит об алхимии, и скорее её не жалует. В нём есть несколько довольно пренебрежительных замечаний об алхимии, о золотодельческой её стороне. Но при этом говорится, что алхимия, например, как система врачевания, имеет ценность. А вот третий манифест, который называется «Химическая свадьба», — это более или менее чистая алхимия. По сути, это сказка в форме алхимической аллегории.
Затем появляется нео-розенкрейцерство, возникшее к концу XVIII века, — орден под названием «Золотой и Розовый Крест». У них алхимия совершенно явно была частью ордена, и посвятительные ритуалы различных степеней включали алхимическую символику. От членов ожидалось, что у них будут собственные лаборатории и что они будут усердно трудиться у своих печей, реторт и прочего. И, боюсь, некоторые из них в процессе взорвали сами себя.
ПФ: Это ведь именно оттуда, из братства «Золотой и Розовый Крест», «Тайные символы розенкрейцеров»?
КМ: Да. Именно так.
ПФ: Это чудесный манускрипт, полный алхимической и каббалистической образности.
КМ: О да!
ПФ: Вынужден вас спросить: как вы пришли к этой теме? Я имею в виду, к розенкрейцерству. Но и в общем — к тому, что называется философией эзотеризма.
КМ: Я начал интересоваться эзотерическими вещами, когда был студентом Оксфорда в 1960-х, и одной из тем, которыми я тогда увлёкся, была астрология. Я продолжал исследовать астрологию и после университета. Моя первая книга как раз об астрологии, она называлась «The Astrologers and Their Creed» («Астрологи и их вероучение»). История астрологии. Благодаря работе над этой книгой я соприкоснулся со всем широким полем западных эзотерических традиций. И я осознал розенкрейцерство как важное течение внутри них. А ещё я обнаружил, что о нём написано очень мало. Были кое-какие книги А. Э. Уэйта. Но они были написаны ещё в 1920-е, и я почувствовал, что нужна новая книга о розенкрейцерстве. И тогда я написал свою. Изначально она называлась «The Rosy Cross Unveiled» («Розовый Крест без покрова»), а позже была переиздана просто как «The Rosicrucians»; это была общая история розенкрейцерства.
ПФ: А потом вы написали книгу «The Rose Cross and the Age of Reason» («Розовый Крест и век Разума»), да?
КМ: Да. Это была моя докторская диссертация, потому что я вернулся в университет довольно поздно и защитил докторскую по истории. Она вышла как «Розовый Крест и век Разума» и была посвящена главным образом ордену Золотого и Розового Креста.
ПФ: Да, основополагающая работа. И на английском языке! Об этом ничего не было. Да и сейчас, по сути, тоже.
КМ: Да. Ну, мне повезло наткнуться на некоторые очень важные источники, включая рукописные, — переписку между разными членами ордена и так далее. Так что я смог дать нечто вроде взгляда на орден изнутри.
Задам вам тот же вопрос в ответ: как вы этим заинтересовались?
ПФ: Я? Я был обречён. Мой дед, отец моей мамы, был последователем шведского мистика Сведенборга. На севере Англии, в маленьком городке Престон, есть церковь Сведенборга, и он там венчался. Моя мама там крестилась. Я — нет. Но я помню, как он рассказывал мне об идеях Сведенборга, когда я был маленьким мальчиком. А ещё он познакомил меня с идеями Платона и подобных ему. Так что интерес был у меня всегда. Моя мама стала психотерапевтом, много читала Юнга — и вот я неизбежно упоминаю Юнга, именно у него я впервые нашёл алхимию.
У Юнга три основные книги об алхимии. «Психология и алхимия», например, одна из них. И я помню, как просматривал и читал их, будучи очень увлечённым подростком... например, «Oratory-Laboratory» Кунрата, она завораживала меня уже тогда. Но должен сказать, что, когда я выбирал университет, ничего подходящего не было доступно, поэтому в итоге я занялся индологией — санскритом, тибетским и индийской философией. Но годы спустя — мне отозвалось, когда вы сказали, что защитились поздно, — я тоже защитил докторскую поздно, потому что вернулся в Европу после жизни в Азии. И вот, после поездки на Восток, я вернулся на Запад и обнаружил, что в Лондоне есть курс, где преподают магию, науку и религию в рамках магистратуры по исследованиям Ренессанса, — и я пошёл туда, не раздумывая. Так что алхимия меня всегда завораживала. Все эти идеи о трансформации, изменении.
Всё началось с астрологии… в подростковом возрасте у меня была дурацкая мысль, что астрология поможет мне в знакомствах с девушками, — а вместо этого девушки приходили ко мне поговорить о своих парнях. Так что в итоге, да, как жизненный выбор это была полная катастрофа, но он всё равно сориентировал меня по отношению к другим идеям. Да, история магии. Вы же англичанин... а я рос на историях о короле Артуре и Мерлине, так что меня естественным образом притянуло к вопросам типа: какова же реальность магии, какие виды магии практиковались — и по аналогии: какие виды алхимии практиковались? И с тех пор мне интересно то, что я называю гибридами: к примеру, алхимики, но оглядывающиеся при этом на разные мистические традиции, пытающиеся черпать вдохновение и найти объяснения вещам, которым по-настоящему трудно это объяснение дать. И передающие его дальше. Да. Вот так я и подсел. И так остался.
За века было много знаменитых фигур — но кто из них был особенно важен для розенкрейцеров? Я думаю о Парацельсе.
КМ: О да. Да.
ПФ: Довольно анахронично, что он упоминается: они находят книгу в склепе, но она никак не могла там оказаться. И тем не менее Парацельс, который — для тех, кто не знает, кто это такой — знаменит как медицинский реформатор, отстаивавший применение химических лекарств, к ужасу тогдашних университетов, пользовавшихся классическими идеями античности, Галена и Гиппократа. Но вот что интересно (и я нахожу это очень увлекательным): розенкрейцеры, которые для современности звучат как старая группа, в своё время были на острие, они были новым явлением на сцене — и отстаивали идеи Парацельса. Это удивительно.
Глава 4. Свет природы
КМ: Да. Ключевой идеей Парацельса была идея двух светов, а именно света природы и света Писания. То есть, если ты хочешь общаться с божественным, есть два пути. Ты можешь либо обратиться к Писанию, либо к природе и читать книгу природы, как он говорил. Это одна из ключевых идей розенкрейцерского движения.
На самом деле это был очень важный момент в истории, потому что, если бы общество пошло по розенкрейцерскому пути, у нас сегодня была бы совсем другая наука. И во многих отношениях другая культура.
Так вот, эта идея двух книг — книги природы и книги Писания — была отвергнута мейнстримным христианством. И был знаменитый спор между английским розенкрейцером Робертом Фладдом и французским монахом Мареном Мерсенном. По сути, Фладд представлял розенкрейцерскую точку зрения, что вся природа священна и что, читая книгу природы, ты можешь соприкоснуться с божественным. Марен Мерсенн говорил: нет, это смешение религии и науки. Он говорил: религия — это религия, наука — это наука. У каждой своя роль, и их не следует смешивать. Точка зрения Мерсенна в итоге восторжествовала. И так возникло это разделение. А затем пришли научная революция и Просвещение. Духовное было изъято из природы, потом религия пришла в упадок — и в итоге остался совершенно безбожный и бездуховный мир. Так что тот розенкрейцерский момент был очень важен: в некотором смысле в тот момент была упущена возможность.
Глава 5. Алхимия и творение
ПФ: Да. Мерсенн был монахом-минимом. Он был католиком. Тогда как розенкрейцеры очевидно католиками не были. Они были настроены особенно анти-иезуитски. Так что здесь ещё и столкновение религиозных мировоззрений: протестанты против католиков.
И потом... я, помню, читал, что Мерсенн и многие другие очень беспокоились о том, как алхимики трактуют книгу Бытия, акт творения. Алхимия ведь во многом про творение вещей, и алхимики говорят о Боге, будто он работает в лаборатории, — Мерсенн крайне тревожился по этому поводу, потому что это низводит божественный акт творения, mysterium, до лабораторной практики. Он критиковал парня, на котором я сильно сосредоточен, — Генриха Кунрата из Лейпцига, у которого имелась эта идея. Роберт Фладд защищает Кунрата и себя самого от идеологии Мерсенна и от подобной критики. Полагаю, они поднимали статус алхимии, и Мерсенну было из-за чего переживать, потому что правда: границы размываются. Исповедание и профессия смешиваются так, как Мерсенну не нравилось.
Но интересно, вот он очень критичен к алхимии, а потом обнаруживает, что его друг Декарт занимается алхимическими опытами, — и меняет тон: «Ну ладно, может быть, в этом всё-таки что-то есть». Но он всё равно обеспокоен объяснением творения как алхимического процесса, что я нахожу очаровательным.
И вот Роберт Бойль. Бойль говорит о Духе Божьем, носившемся над водами, но опять же, делает это весьма алхимически. Это идея из алхимии: когда ты нагреваешь что-то в алхимическом сосуде, что-то испаряется — дух, который поднимается в колбе. Это не дух в мистическом смысле. Просто, если кипятишь воду, получаешь пар. Он испаряется. В алхимии обычно это представлено птицей. Он летуч, поэтому летит вверх, — а Святой Дух ведь тоже представлен голубем. Так что Фладд проводит эти аналогии, но это по-настоящему тревожит более ортодоксальных, конвенциональных мыслителей, потому что границы размываются.
КМ: И была очень интересная школа мысли в Силезии, состоящая из группы мистических поэтов и философов, таких как, например, Якоб Бёме и Даниэль Чепко. Одна из их идей заключалась в том, что христианская Троица на самом деле присутствует в материи в виде трёх алхимических принципов, или модальностей, а именно соли, серы и ртути. То есть божественное буквально присутствует в материи.
Глава 6. Христианская Троица
ПФ: По-моему, это очень парацельсианская мысль. В Средневековье, в средний период и раньше, была идея, что для изготовления философского камня… что такое философский камень — вопрос спорный, но… нужно взять ртуть и серу, водную женскую ртуть и огненную мужскую серу, соединить их в совершенных пропорциях — и так получить философский камень. И на самом базовом уровне считалось, что он нужен для трансмутации неблагородных металлов вроде свинца, олова и меди в благородные — серебро или золото, что очень беспокоило аристократию, особенно королей, потому что, если бы это удалось, так можно было обесценить монету. Королева Елизавета, которой всегда не хватало денег, очень этим интересовалась. У неё был алхимик на службе, как и у многих аристократов. Но Парацельс берёт эту бинарную пару, ртуть и серу, и добавляет соль — отчасти потому, что он врач, а соль очень важна в медицине, но и потому, что его не устраивала языческая бинарность ртути и серы, унаследованная из традиции, и он хотел получить тринитарную систему. Он родился католиком и оставался католиком до самой смерти. И да, эта триада — ртуть, сера и соль — была очень для него важна.
Слушатели, наверное, думают: почему именно эти три вещества? Иногда они действительно работали с этими веществами или с их очищенными версиями. Но ещё Парацельс высказывает очень изящную мысль, что это модальности материи. Он говорит: возьми кусок дерева и сожги его — по сути, остающийся пепел это соль, возникающий огонь это сера, а дым это ртуть, которая улетучивается.
Так что это скорее не элементарное вещество буквально, а модус материи, что опять же интересно. Очаровательно. И любопытно, как по-разному это толковали разные люди. То есть на протяжении истории не было одного последовательного систематического толкования. Идеи у людей разнятся.
Глава 7. Современная алхимия
КМ: Интересно ещё и то, как алхимия развивалась в Новое и Новейшее время. Розенкрейцерское движение, опять же, сыграло в этом роль, потому что в немецкоязычном мире традиция Золотого и Розового Креста продолжилась, орден породил различные ответвления. Одно течение из Золотого и Розового Креста вылилось в современные движения вроде АМОРК, а из АМОРК вышел колледж Парацельса.
ПФ: О, вот как!
МК: Который был основан немцем Альбертом Риделем, и вся эта алхимическая традиция была продолжена, и через колледж Парацельса многие люди научились практической алхимии. Так что она жива и сегодня.
Глава 8. Спагирия
ПФ: О, безусловно. Достаточно загуглить «спагирия» — это ведь парацельсианский термин, не правда ли? Спагирия, как считается, происходит от греческих слов «разделять» и «соединять» — то есть разложить на части и потом снова соединить, убрав всё лишнее, все примеси. Ею занимаются немало людей… Я, правда, не знаю никого, кто занимался бы спагирией с металлами, но это просто мой круг недостаточно широк; а вот с дистилляцией растительного сырья — это точно так. Да, дистилляционное оборудование достать относительно легко. И правда, это как делать лавандовую или розовую воду, или эфирные масла. Я этим занимался, это базовый тип спагирии. Но да, она жива и здорова.
Мне нравится, что это очень широкий спектр: есть люди, занимающиеся лабораторной работой — тем, что я назвал бы «жёсткой» алхимией, — а на другом краю спектра есть те, кто смотрит на вещи психологически. Как историка меня юнгианские прочтения ужасают, потому что они исторически неточны; но в то же время, если сказать, что есть алхимия XX и XXI века, где алхимия видоизменяется, эволюционирует — или, если угодно, по крайней мере трансформируется… Я знаю юнгианских терапевтов, которым она очень полезна как язык для работы с клиентами, для разговора на такие темы как травма, изменения и подобных.
Один из самых ранних известных нам по имени алхимиков — Зосима Панополитанский, живший около 300 года нашей эры. Он известен тем, что фиксирует свою алхимию через видения, жуткие сны. Хотя историки науки толкуют их как реальные лабораторные техники, облечённые в язык сновидений, тем не менее они вводят в тему людей, работающих с теми, кому действительно снятся кошмарные сны — это способ подступиться к теме. И должен сказать, мне они нравятся. Я не могу использовать Юнга в своём периоде, в XVI веке, потому что это анахронично. Такие психологизирующие прочтения не годятся. Ими можно пользоваться, но считать себя при этом историком нельзя. Но мне нравится этот современный спектр…
У меня была студентка, потрясающая студентка, которая исследовала людей, изготавливающих алхимические тинктуры и видящих при этом сны. Сама она терапевт. Так вот, они записывали, какие сны им снятся, пока они ведут эти длящиеся месяцами алхимические процессы. Приятное сочетание теории и практики.
КМ: Однако, думаю, было бы ошибкой слишком сосредотачиваться на юнгианском подходе.
ПФ: Да, согласен.
КМ: Потому что это очень двоякий процесс. Это видно на знаменитой гравюре Кунрата из «Амфитеатра».
ПФ: О да. «Оратория-Лаборатория».
КМ: Там полно алхимического оборудования, а в углу человек молится у алтаря. И у Золотого и Розового Креста было точно так же. Это был весьма двоякий процесс.
ПФ: Верно. И Генрих Кунрат — интересный пример, он родился в 1560 году и умер в 1605-м. Его самая известная работа — «Амфитеатр вечной мудрости». Это не самая алхимическая его работа, но известен он в основном как алхимик. А «Амфитеатр вечной мудрости» я нахожу очаровательным, потому что там довольно много гравюр. Он затрагивает разные темы. Он занимается христианской каббалой: это христианизированная еврейская каббала, характерная для XV века. Он занимается магией, естественной и сверхъестественной магией. Но он занимается и алхимией. И большинство говорит: «А, должно быть он занимался духовной алхимией?». Нет, он говорит, что занимается физической химией, лабораторной химией — как на его знаменитой… ну, не прям уж знаменитой, но, скажем, хорошо известной гравюре Оратории-Лаборатории. Он врач. Учился в Лейпциге, затем в Базеле — там же, где десятилетиями ранее преподавал Парацельс. И его интересуют разные типы алхимии. Его интересует золотоделание. Его совершенно точно интересуют химические лекарства. Но он также, на мой взгляд, первый, кто говорит об очищении и очистке своего тела, духа и души на религиозном уровне, но говорит об этом алхимическим языком. Я не знаю, значит ли это, что он духовный алхимик, — понятие очень размыто, — но это по крайней мере алхимическая духовность. Он использует алхимический язык. У него есть диаграмма с четырьмя стихиями, и он начинает с очищения земли своего тела, то есть самой материальной части, а затем переходит к воде и растворению в слезах покаяния — так что он использует и христианский язык в своего рода алхимическом контексте. Затем он переходит к воздуху, ведь это движение по стихиям вверх, а воздух одухотворяет вещи. И заканчивает огнём. И что я нахожу удивительным — он изобретает слово. Он говорит об алхимике как об «огненноумном Адаме». Адам здесь явно тот самый Адам из Библии. Когда Адам и Ева съели яблоко, пал человек, — но пала и природа. То есть здесь идея, что его алхимия на самом деле как искупление человеческой души, так и искупление природы, — что просто обворожительно. Это привносит новые измерения. Но вот это «огненноумный» [mens igneus на латыни], которое он просто выдумывает, просто удивительно, потому что огонь — высшая стихия в традиции четырёх элементов. Она ближе всего к божественному. Так что идея в том, что, подобно тому как в алхимии ты стремишься очистить вещества — например, нельзя использовать просто чистый яд, ты убьёшь людей, поэтому ты его очищаешь, стараешься избавиться от самого опасного, — так и себя мы очищаем. Он не очень распространяется об этом. Это всего лишь одна картинка, и он предоставляет читателю интерпретировать, что происходит. Но эта картинка очень интересна, потому что, если приглядеться, она окружена лестницами из десяти ступеней. Одна из них — лестница единения с Богом. Понятно, идея в том, что ты восходишь от земли к небесам и божественному. А другая — ступени души, причём, как ни странно, по Аристотелю. Учитывая, что Кунрат — последователь Парацельса, а Парацельс был ярым противником Аристотеля, интересно видеть, что Кунрат, побывавший в университете и обученный в том числе Аристотелю, начинает с того, как воспринимаются вещи. Начинается с внешнего объекта. Вот как я сейчас смотрю на вас, Крис, вы — внешний объект. Ваш образ идёт через воздух в мои глаза, и затем этот образ постепенно поглощается моим воображением и так далее. А потом над ним работают три разных уровня сознания. Рассудок — обыденный, низший уровень сознания, как тот, которым мы сейчас пользуемся, надеюсь. Затем интеллект — более высокий уровень, более интуитивный. И затем mens, ум, — высший уровень. И некоторые философы говорили: это всё же мы или это Бог? Столь это высоко. Но вот что я люблю говорить своим студентам: когда речь о таких людях, как Кунрат, или о таких, как Роберт Фладд, который тоже был врачом и обучался старым представлениям о познании, о постижении вещей через душу и так далее, — нельзя иметь упрощённое прочтение и простые ответы на что бы то ни было. Алхимия и все прочие практики часто становятся гибридом, смесью. Фладд в этом смысле поразителен. Вы ведь хорошо знаете эти чудесные книги Фладда, переполненные диаграммами: его интересует механика, военное дело, алхимия, его по-настоящему интересует каббала. И в своих интересах он энциклопедичен. Куда он только не залез. Что я нахожу увлекательным в истории алхимии, так это то, как часто мы имеем дело с полиматами [учёными-энциклопедистами]. С людьми, которых захватывает установление связей между столькими разными уровнями существования.
Глава 9. Исаак Ньютон
КМ: Да. Я часто думаю, что тот период в XVII веке был последним, когда по-настоящему можно было быть полиматом.
ПФ: Да.
КМ: Если вспомнить кого-то вроде Фладда или, коли на то пошло, Исаака Ньютона, который был, по-моему, чуть ли не последним великим учёным, бывшим одновременно герметистом.
ПФ: И потом, мы ведь знаем, что Ньютон написал о религии гораздо больше, чем о науке.
КМ: Именно так.
ПФ: Но он не публиковал это. А сколько у него было заметок об алхимии!
Глава 10. Меняющиеся установки
КМ: Да.
ПФ: Интересно, что историки науки в прошлом говорили: «О, такие люди, как Бойль и Ньютон, алхимией не интересуются. Они её превосходят. Они просто оставляют её позади. Это шлак, это чепуха». А потом ты идёшь и читаешь рукописи Ньютона — и он жадно читает работы Михаэля Майера, одного из тех, кого я изучаю, у которого есть та прекрасная книга эмблем с пятьюдесятью прекрасными гравюрами и пятьюдесятью музыкальными пьесами. И это просто отбрасывали: «а, ерунда». Но это был Михаэль Майер, личный врач императора Священной Римской империи Рудольфа II, одного из двух самых могущественных людей в тогдашнем мире. И он был алхимиком, а Ньютон воспринимает его всерьёз, читает его, и видно, как он выписывает названия разных книг, включая эту книгу гравюр, чтобы найти в ней алхимические секреты.
Так что мне нравится, что в последние примерно 20–30 лет мы меняем наши установки. Мы стараемся смотреть на людей сочувственно, в контексте их времени, вместо того чтобы говорить, что они не люди XXI века, — что в любом случае глупая позиция. И, да, ещё один человек, о котором я при этом думаю, — Атанасиус Кирхер, которого называют последним человеком, который знал всё. Потому что представьте: вы пытаетесь прочесть всё, что выходит из печати, осмыслить это и стать в этом авторитетом. Сейчас, конечно, мы так не можем. Мы специализируемся.
КМ: Как вы и говорите, хорошо, что идёт эта переоценка. Потому что эзотерическая сторона Ньютона долгое время полностью упускалась историками науки, потому что не вписывалась в парадигму. Но сейчас это меняется. Думаю, такие люди как Фрэнсис Йейтс сыграли большую роль в смене этой парадигмы.
ПФ: Да, она сделала это приемлемым предметом изучения.
КМ: Это был большой прорыв — её работы вроде «Джордано Бруно и герметическая традиция», «Розенкрейцерское Просвещение».
ПФ: …которое вышло в год, когда я родился. Какой теперь я старый!
Крис, большое вам спасибо. Было очень приятно. Мы ведь с вами преподавали вместе — сколько, лет 15–20 назад? В Эксетере.
КМ: Да.
ПФ: И, к сожалению, с тех пор мы мало виделись. Так что здорово было наверстать. И было славно узнать предысторию ваших интересов. Всегда увлекательно послушать, как учёные пришли в свою область. Но спасибо и за то, что поделились идеями о розенкрейцерах и их алхимии.
КМ: Для меня тоже было большим удовольствием снова с вами встретиться. Надеюсь, мы не будем ждать ещё лет пятнадцать до следующей встречи.
ПФ: К тому времени, наверное, ещё буду здесь.
КМ: Надеюсь, что будешь.
ПФ: Спасибо. Всего доброго.