Открываем серию переводов бесед «Academic to Academic» разговором про арабскую и индийскую алхимию, по следам нашего недавнего выпуска «Странной науки» про арабскую астрологию. Оригинал видео — на YouTube. Беседуют:
- Салам Расси — преподаватель ислама и христианско-мусульманских отношений Эдинбургского университета, специалист по сирийским и арабским рукописям и интеллектуальной истории христиан средневекового исламского мира.
- Дагмар Вуястик — индолог, профессор Университета Альберты, руководила европейским проектом AyurYog о переплетённых историях йоги, аюрведы и индийской алхимии (расашастры), автор «Well-Mannered Medicine».
СР: Итак, мы собрались сегодня, чтобы поговорить об алхимии. Мы оба занимаемся алхимией, но исходим из двух очень разных традиций. Я работаю с арабской алхимической традицией, точнее — со средневековой арабской алхимией исламского мира. А вы занимаетесь индийской традицией алхимии. Для начала я хотел бы спросить: что привело вас к этой теме?
ДВ: По образованию я индолог — то есть человек, занимающийся языками, культурой и историей древней Индии. У меня филологическая подготовка: я санскритолог, работаю с санскритской литературой и много лет была сосредоточена на индийской медицинской литературе.
Индийской медицинской литературе около двух тысяч лет. Большая часть исследований посвящена самым ранним текстам, но меня интересовало то, как они меняются со временем. Я заметила, что примерно на рубеже X–XI веков в индийскую медицину начинают вводиться новые вещества, в том числе ртуть. И я задалась вопросом: почему это произошло? И вот как раз в это время на Индийском субконтиненте возникает новый жанр литературы — алхимическая литература. Поэтому я начала с мысли, что эти изменения были связаны с коммуникацией между практиками-алхимиками и практиками-медиками (которые, возможно, ещё и были одними и теми же людьми), с обменом между этими картинами мира и способами обращения с веществами. Затем я начала проект, финансируемый Европейским исследовательским советом, в котором изучала взаимодействие между индийской алхимией, индийской медициной и традициями йоги. Этот проект шёл с 2015 по 2020 год. Благодаря ему я очень заинтересовалась алхимической традицией, а это очень открытое поле, потому что в исследовании индийской алхимии сделано ещё совсем немного. Так что в некотором роде это пионерская работа — так я и пришла к этой теме.
А что насчёт вас? Что пробудило ваш интерес к арабской алхимии?
СР: Ну, мой путь был довольно необычным. Хотя, полагаю, как и у многих.
Историю алхимии я не изучал, не с неё я начинал академическую жизнь. У меня историческое образование. Начинал я как историк, интересующийся религией, а именно христианскими общинами, жившими в средневековом исламском мире, — сегодня бы их назвали меньшинствами, наверное. Средневековый исламский мир был разнообразен. На землях под властью мусульман можно было встретить многочисленные общины христиан, иудеев и в какой-то момент даже язычников. То есть это многоязычные, многоконфессиональные общества. Меня особенно интересовала миграция идей — богословских и философских. Свою диссертацию я написал о епископе сирийской церкви XIII века по имени Абдишо бар Берика. Умер он уже в начале XIV века. Писал и по-арабски, и по-сирийски. Большинство источников, которые я изучаю, — арабские, на классическом арабском. Это тоже часть моей подготовки как историка: чтение старинных текстов. Этот епископ написал множество богословских сочинений; среди его работ труды по каноническому праву и даже стихи. Но он писал и об алхимии — и я подозреваю, что он был практикующим алхимиком. Это и стало, в некотором смысле, моими воротами в алхимию. Так я отправился в удивительное путешествие: я читал тексты, которых никогда раньше не читал; тексты, которые никогда прежде не издавались и не переводились.
Вы говорили о пионерской работе. То же самое относится и к арабской алхимии, которая изучена прискорбно мало. Так что сейчас это, я бы сказал, очень увлекательная область.
ДВ: Я вот думаю: мы используем слово «алхимия», как будто имеем в виду одно и то же, но, возможно, это не так. Вы могли бы уточнить, что такое арабская алхимия?
СР: Тут нужно коснуться двух фактов. Во-первых, само слово «алхимия». Наше английское слово происходит от арабского «аль-кимийя» (al-kīmiyā), которое в свою очередь происходит от греческого «χημεία», и существуют всевозможные теории о том, откуда это слово взяли греки. В контексте средневекового исламского мира алхимия была дисциплиной, которая главным образом интересовалась манипуляцией и преобразованием материи, а именно металлов. Её часто понимают как науку о трансмутации. Сегодня мы, пожалуй, так бы её и понимали: превращение одного металла в другой с конечной целью — получением золота. Это восходит к расхожему представлению об алхимии как о создании золота из неблагородных металлов вроде свинца. В средневековой арабской традиции дисциплина проистекает из греческой алхимии, которая возникла не в древней Греции, а в римском Египте в первые три века нашей эры. Недавние исследования показали, что алхимия римского Египта, где говорили в основном по-гречески, берёт начало в храмовой практике, а именно в окрашивании статуй, которое заключалось в окрашивании металлов, из которых они изготавливались. Эти статуи использовались в ритуалах, и целью было придать им более реалистичный вид. Эта работа была в той же степени металлургической, что и ритуальной, и выполнялась храмовыми жрецами. Для арабской алхимии это важно, потому что средневековые арабские авторы знали об этом и часто описывали алхимию как науку, возникшую в древнем Египте, как они его тогда понимали. Это дисциплина, которая продолжает развиваться, обновляться и процветать на землях под властью мусульман: как на Ближнем Востоке, так и далеко на западе — в исламской Испании, и далеко на востоке — в Центральной Азии. Вот что я обычно имею в виду, говоря об алхимии, и в частности об арабской алхимии.
И вкратце добавлю: что я понимаю под арабской алхимией? Вы можете подумать — и некоторые зрители, возможно, подумают: погодите, арабский — это язык. Это не культура, не этническая принадлежность и не национальный маркер. Но я вполне намеренно употребляю выражение «арабская алхимия», имея в виду любой алхимический текст на арабском языке. Некоторые называют её исламской алхимией, потому что она создавалась на землях под властью мусульман в Средние века. Но, конечно, по-арабски писали и не мусульмане. И это возвращает нас к моему первоначальному тезису о том, насколько разнообразными и многоконфессиональными были эти средневековые исламизированные общества. Многие авторы, занимавшиеся философией и медициной в средневековом исламском мире, не были мусульманами — хотя многие, конечно, были. То же самое применимо и к алхимии. Вот почему я предпочитаю называть эту дисциплину арабской алхимией.
ДВ: Вы слышали, что термин «исламская алхимия» используется довольно часто. Он подошёл бы, или проблема как раз в том, что алхимической практикой занимались представители разных религиозных групп? Как вы относитесь к термину «исламикатный» (islamicate)?
СР: «Исламикатный» тоже очень хорошо передаёт то, о чём я говорю: когда мы имеем дело с таким предметом, как алхимия — или, скажем, философия или медицина в средневековом исламском мире, — мы должны признать, что она не исключительно мусульманская. Ею занимались не только мусульмане, так что она не строго исламская в том смысле, в каком были исламскими, скажем, богословие или юриспруденция. Но она исламикатная, потому что принадлежит к более широкой культурной матрице обществ, входивших в единое содружество — культурное содружество. И что было одним из общих знаменателей этого культурного содружества? Арабский язык. Который во многом функционировал как лингва франка и средство передачи науки. Подобно латыни в средневековой христианской Европе.
ДВ: И подобно санскриту для индийского мира, или индийского культурного ареала.
СР: Который, как я понимаю, тоже был надконфессиональным.
ДВ: Именно.
СР: Он становится языком престижа на субконтиненте.
ДВ: Это язык науки. И язык различных религий, конечно. Прежде всего разных индуистских верований. Но он используется и в буддизме. Так, у нас есть буддийские первоисточники на пали, а затем, для школ Махаяны, — на санскрите. Он также часть своего рода индийского космополиса. По мере того как индийская культура распространяется по Азии, санскрит становится языком, на котором передаётся содержание.
Так вот, индийская алхимия, насколько я понимаю, моложе исламикатной, или арабской, алхимии. Это позднее явление в индийской культуре. В индийском контексте нет никакой связи со словом «алхимия» от «al-kīmiyā». Сами алхимики используют разные слова для описания своей дисциплины, и обычно в них присутствует слово «раса». Это санскритское слово со множеством разных значений, но в контексте индийской алхимии оно обычно означает ртуть, иногда — сущность. И к слову «ртуть» добавляются «учение», «школа» или «знание». Так что у нас есть слова вроде «расавада» — учение о ртути, или «расавидья» — знание, или наука, о ртути. Такими словами описывается традиция. Когда в Индии появились персы, для обозначения этой науки стали использовать слово «расаяна». Это тоже санскритское слово, но индийские алхимики использовали его не для описания своей дисциплины в целом, а скорее для обозначения заключительной стадии алхимического производства. Индийские алхимики начинали с работы над ртутью, и идея состояла в том, чтобы изготовить эликсир, тоник. Этот тоник можно было применить к металлам и получить, например, золото или серебро. Но это никогда не считалось конечной целью. Так что трансмутация лежит в самом сердце алхимического предприятия на Индийском субконтиненте, но изготовление золота — это своего рода побочный проект. Скорее это просто доказательство действенности эликсира. Если с помощью эликсира можно получить золото, значит, он готов и для употребления человеком, — а в этом и заключается весь смысл алхимического предприятия. Затем кому-то дают эликсир, и мы в действительности не знаем, был ли это сам практик, его изготовивший, или кто-то другой. Далее следует целая фаза, в которой человек, собирающийся принять эликсир, проходит своего рода медицинские процедуры, чтобы подготовить тело и самого себя к тому опыту, который он переживёт, приняв эликсир. Затем следует период трансформации. И этот период — я называю его фазой эликсирного режима в алхимии — индийские алхимики в своих текстах называют «расаяна». Это слово появлялось в индийских медицинских текстах и раньше. За тысячу лет до того, в самых ранних санскритских медицинских текстах, расаяна — одна из восьми частей медицины, связанная с омоложением, борьбой со старением, укреплением тела, витализацией. И алхимики используют этот изначально медицинский термин, чтобы описать то, что они теперь делают с эликсиром. Только их цели несколько отличаются. Долголетие — тоже одна из алхимических целей, но они идут немного дальше и говорят, что потребитель может обрести особые способности, например, летать, приняв эликсир; или стать бессмертным; или даже испытать божественность. В индуистском контексте высший бог — Шива. И человек может испытать подобие Шиве, стать самим Шивой, абсолютом. То есть практик переживает трансцендентный опыт.
И, знаете, вся эта идея бессмертия, трансценденции и прочее — это, можно сказать, отличительный признак ранней индийской алхимии. А потом довольно быстро она становится весьма медицинской. Её начинают использовать для омоложения, борьбы со старением или, например, против кашля. Так что, я думаю, это самое большое отличие от арабской или греко-египетской алхимии. Цель получения золота в индийской традиции присутствует, но на деле она скорее медицинская. Плюс, это стремление к трансцендентному опыту — вот в чём, в общем-то, разница между двумя традициями.
СР: Вы говорили о том, что индийская алхимия — несколько более позднее явление, чем греко-египетская и арабская алхимия. Какой момент вы бы назвали определяющим? Когда индийская алхимия возникает, начинает развиваться и достигает своего рода зрелости?
ДВ: На это затруднительно ответить, потому что у нас проблемы с датировкой литературы. Мы думаем, что около X века, может быть, чуть раньше.
Если мы судим об индийской истории на основе литературы, обычно мы даём плюс-минус 200 лет. Есть мнение, что некоторые из самых ранних работ датируются XIII веком. Есть одно медицинское сочинение, уже содержащее алхимический материал и датируемое IX веком, — в его датировке мы довольно уверены. В нём мы встречаем особую лексику, способы использования и обращения с ртутью и другими материалами. Так что это мог бы быть IX век. Есть упоминания об алхимической практике, но это скорее истории о чудесах, восходящие к V веку, а затем некоторые упоминания в VII веке, в особенности о фигуре, олицетворяющей ртуть, — человеке по имени Нагарджуна. Есть буддийский философ с таким же именем, но это не он. Речь об алхимике, упоминающемся в литературе повсеместно. У нас есть рассказы китайских паломников, которые посещали Индию в XII веке и затем пересказывали некоторые из этих историй, но они, к примеру, о том, как Нагарджуна пришёл, использовал снадобье и превратил гору в золото, — такого рода нарративы. Также у нас есть сатирические описания предположительно алхимических процедур в некоторых пьесах. Но алхимия, как её описывают сами алхимики, — это примерно IX–X век. Для индийской культуры это, конечно, поздно. Индийская литература веков на двадцать старше. Медицинская литература — веков на десять, опять же с учётом затруднений в датировке текстов. Так что мы всегда немного не точны на несколько веков.
И это традиция, которая сразу же использует лексику из медицины и саму индийскую культуру: например, второе по древности сочинение описывает себя как богооткровенную литературу — бог Шива говорит со своей супругой об алхимии: «Что ж, позволь мне рассказать тебе об алхимии». Таким образом, все процедуры — это, по сути, божественное знание.
Самое древнее сочинение поступает не совсем так: алхимик по имени Говинда рассказывает об алхимии своему царю и называет того её знатоком. Так что мы видим, что уже в то время это устоявшаяся традиция, довольно техническая для своего времени дисциплина. Значит, где-то между VII и X веком должен был произойти сдвиг в том, как эта дисциплина понималась и, возможно, воспринималась обществом, чтобы затем оформиться как нечто, заслуживающее собственной литературы. Вдруг мы видим производство санскритских сочинений — и довольно большого их количества, это большой корпус текстов. А с ними — и широкое их распространение.
Я бы не сказала, что алхимия когда-либо стала по-настоящему мейнстримной. Но она, безусловно, стала общеиндийским феноменом, понятным публике, и мы находим упоминания о ней со стороны сторонних наблюдателей, путешественников по Индии и других — о том, что существует такая устоявшаяся традиция.
А что насчёт арабской алхимии? Я всё думала о статусе — вы упоминали связь с Египтом и пигментами, использовавшимися для статуй божеств. Разве это не было проблематично в исламском мире? Разве это не воспринималось языческой наукой?
СР: Это действительно интересно, потому что арабские авторы нашли способ разрешить эту проблему: алхимия, как они всегда признавали, была наукой откровения, но также и наукой первозданной, древней. И в рамках этой философской системы существовало несколько способов её концептуализации.
Один из них — сказать, что это наука, открытая пророками. Вопрос: какими пророками? Часто это были допотопные пророки, то есть те, кто жил до библейских и коранических. К примеру, Гермес Трисмегист — фигура, возникшая в римском Египте в первые три века нашей эры, тесно связанная с местным божеством Тотом и ассоциируемая с греко-римским богом Меркурием. Они сливаются в Гермеса Трисмегиста, и он — очень важная фигура раннего герметизма в позднеантичном римском Египте; он становится фигурой, связанной как с магической практикой, так и с определёнными метафизическими системами и космологиями. Когда в раннем Средневековье герметизм входит в арабскую мысль, Гермес продолжает развиваться как мифическая фигура. Он становится, если угодно, пророком науки. Он становится для арабов своего рода домоисеевым пророком, открывшим божественные искусства алхимии, астрологии и изготовления талисманов. Это один способ. Многие исламские мыслители утверждали, что Гермес упомянут в Коране. Его часто отождествляют с пророком Идрисом, который, как говорится, был вознесён на небо ещё при жизни. Есть один автор X века, уроженец исламской Испании, Маслама аль-Куртуби. Он цитирует стих Корана, где упоминается вознесение Идриса, твёрдо отождествляет его с Гермесом Трисмегистом и говорит, что когда он был вознесён, ему были открыты божественные искусства изготовления талисманов и алхимии. Так что связывание этих доисламских фигур с фигурами из Корана было одним из способов, если угодно, натурализовать такую дисциплину, как алхимия, в более широких рамках исламской культуры.
Но была и другая стратегия, связанная с первой. Она состояла в том, чтобы говорить о древности алхимии. Если нечто старо и непрерывно, оно должно быть надёжным, почтенным и достойным уважения. Показательный пример придерживающегося такого подхода автора — Мухаммад ибн Умайль, также создававший свои труды в X веке. Он говорит о Египте как о колыбели алхимии, о царстве мудрости, царстве новшеств. Он говорит о храмах Египта, которые в его время, как и сейчас, стояли в руинах. Но, конечно, любознательный посетитель мог побродить по этим руинам и прочесть изображения на стенах — иероглифы, разумеется. И многие такие авторы пришли к выводу, что эти храмовые изображения являются алхимическими шифрами, что они воплощают древнюю мудрость. Это очень характерная тема. И есть представление об алхимии как об иератическом искусстве, то есть искусстве, которым занимались храмовые жрецы, передававшие эту мудрость с древнейших времён до наших дней. Итак, говоря об алхимии как о непрерывной и почтенной традиции, вы, по сути, утверждаете её респектабельность и достоверность.
Добавлю также, что есть ряд авторов, связывающих с алхимию со множеством представлений, заимствованных из шиитского ислама. Это становится характерной чертой алхимии, сохраняющейся и по сей день и передавшейся христианскому Западу. Это идея алхимии как оккультной, то есть тайной, науки. У неё есть некоторые египетские, греческие и византийские предшественники, но в исламский период идея продолжает развиваться, причём в новых направлениях. Итак, представление о том, что алхимия — оккультная наука, наука, обращённая к скрытым свойствам материи. А создавая золото, вы извлекаете из недр неблагородного металла его внутреннюю чистоту, выводите её на поверхность. Термин для этой внутренней сущности — «батин» (bāṭin), «скрытое», «внутреннее». Она выводится на поверхность, тем самым становясь «захир» (ẓāhir), что означает «явное». Это язык, очень распространённый в шиитском религиозном дискурсе, где имам мусульман описывается как скрытый, пребывающий в сокрытии. Однако он становится явным во времена нужды, например в Судный день. Двенадцатый имам, возвращающийся из своего сокрытия. Это также термин, связанный с исламским эзотеризмом. Например, толкование Корана имеет много слоёв. Есть внешнее, захир-толкование, но есть и эзотерическое толкование, батин. И нужен мудрец, человек с хорошо развитым интеллектом, чтобы выявить этот скрытый смысл. Этот язык применяется как к алхимии, так и к исламскому религиозному дискурсу, особенно к исламскому эзотеризму. Так что, отвечая на ваш вопрос о том, как это увязывалось с мусульманскими представлениями, — вот несколько способов.
ДВ: Что касается индийской алхимической традиции, которая несколько запоздала… использование приёма откровения — что знание присутствует во все времена, но мы не всегда имеем к нему доступ, — такова общая идея, которую можно применить к явлениям, которые иначе показались бы новыми. Потому что новизна в индийских традициях не считается чем-то благоприятным. Знание является благим, если оно древнее, если оно существовало всегда, а в особенности если это откровение. Так что, например, идеи современной науки, эксперимента, новых открытий и так далее — не то, что ценится в этой традиции; ценится скорее то, что истинно, потому что имеет божественное происхождение или потому что существовало всегда. И потому в алхимической традиции никогда не говорят прямо: «А вот нечто, о чём вы прежде не слышали». Конечно, в сочинениях, где идёт диалог между богом и богиней, и богиня спрашивает о чём-либо — ясно, что раньше она этого не слышала. Но как читатель текста вы не сталкиваетесь с чем-то, что считается новшеством, хотя в историческом плане это так: ранее подобных описаний этих процессов не существовало.
И одна из странностей индийской алхимии — центральное место ртути. Это странно, потому что на Индийском субконтиненте нет ртути.
Так что мне кажется, эта традиция должна была прийти извне просто потому, что использовала материал, которого здесь не было. Ртуть могли получать с территории современного Афганистана, а также из Тибета и Китая. Возможно, в Индии и были небольшие количества ртути, что объяснило бы её использование. Но всё же довольно загадочно иметь целую систему, построенную на использовании материала, которого просто физически нет на субконтиненте. Всё мировоззрение, выстроенное вокруг этого использования, натурализуется через встраивание в шиваитский контекст, то есть отсылки к богу Шиве — зачастую в грозной его форме, называемой Бхайрава — и его супруге, Бхайрави. Они стали частью во многом тантрического мировоззрения — течения индуизма, зародившегося в Индии примерно в VII веке нашей эры. Мы видим, что алхимия укоренилась именно в этой форме индуизма. И это имеет смысл, если учесть, что ртуть описывается как сущность Шивы, как своего рода проявление Шивы — вот почему она так важна, вот почему она обладает своей силой.
Но все способы обращения с этим материалом новы. И идея трансмутации, и идея о том, что нельзя просто использовать сырой материал, а нужно сперва обработать его определённым образом, чтобы сделать пригодным для человека, усовершенствовать, очистить. Это новая идея. И нигде нет объяснения, откуда это берётся. В индийской медицине использование металлов, например, уже встречается раньше, и встречаются и некоторые процедуры. Но они пользуются совсем другими терминами для объяснения — или, скорее, вообще не объясняют, что делают. И вот в алхимической литературе, а потом и в более поздней медицинской литературе всё вращается вокруг очищения. «Очищение» становится очень важным словом, также как и «умерщвление» или «оживление» ртути и других материалов.
Это новая лексика, и тут я задумываюсь, нельзя ли найти какие-то связи между индийской алхимией и греко-египетской, арабской традициями. Потому что иначе я вижу два широких течения алхимии: одно — греко-египетско-арабская, а затем европейская алхимия, второе — традиции, выросшие в Азии, начиная с Китая, а затем, на более позднем этапе, и в Индии, с Тибетом как своего рода промежуточной точкой между ними: тибетская алхимия синкретична, использует как санскритские материалы, так и китайские. А есть ещё целый регион Азии, где мы ничего не знаем об алхимических традициях, — было бы очень интересно проследить, какие там были связи. Думаю, они должны там быть… когда я смотрю на индийскую традицию, все эти идеи об эликсирах бессмертия кажутся мне очень созвучными китайским традициям. Плюс, у нас есть истории, технологии и техники, в которых, думаю, мы можем найти больше общего с арабскими традициями, чем видим сейчас. Сегодня утром мы обсуждали некоторые алхимические темы и истории — откуда берётся ртуть, как её добывают, как разрабатывают. Думаю, именно в них мы можем увидеть интересные связи между традициями.
СР: Да. Мне кажется, что арабская алхимия очень похожа на то, что впоследствии стало средневековой латинской алхимией. Эти две традиции алхимии на Западе по сравнению с индийской и китайской алхимией кажутся мне очень разными, почти обособленными традициями. И всё же у них много общего.
ДВ: Да. И общее у них — практики; то, что они проделывают с материалами; идея возгонки, очищения; виды сосудов, которые они использовали. В индийской традиции, быть может, не так широко используется стекло, и поэтому нет, например, стеклянной реторты, но, помимо этого, идеи дистилляции, сублимации, кальцинации и сами технологические процессы те же. Думаю, даже во многих используемых материалах много сходных. Есть и различия, но определённо я вижу много общего именно в технологиях.
СР: А что действительно интересно и отличается — так это теория. Вы говорили о центральной роли ртути.
ДВ: Да.
СР: В арабской традиции одним из больших шагов вперёд по сравнению с греко-римской и византийской алхимией была теоретизация того, как возникают металлы. Металлогенез, если угодно. Рождение металлов. И эта теория становится фундаментом алхимической практики. Она лежала в основе алхимической практики, и именно она становится известна как ртутно-серная теория. Так что да, как и в индийской традиции, ртуть очень важна для арабской алхимической практики — но только вместе с серой.
ДВ: Эти ртуть и сера — это реальные материалы? Разве это не метафоры, относящиеся к теориям свойств материалов?
СР: Хороший вопрос. У разных авторов по-разному. Но в целом ртуть и сера — это принципы. Хотя в той же степени и реальные материалы. Многое здесь происходит из творческой адаптации аристотелевских описаний того, как возникают металлы, в его «Метеорологике». В этом труде Аристотель говорит о металлах — и под металлами он понимает нечто конкретное: плавкие металлы, те, что имеют склонность переходить в расплавленное состояние под воздействием тепла. Он говорит, что они берут начало в жидкой субстанции, или водоподобны. А затем он говорит об испарениях в подземных пещерах, которые, так сказать, рождают металлы. Есть испарения влажные и сухие. Парообразные испарения, возникающие в этих пещерах под воздействием солнечного тепла, и сухие, дымные испарения. Каждый из этих процессов порождает разные виды металлов. Он не перечисляет их все. А много позже, в исламский период, около IX века н. э., появляется текст под названием «Сирр аль-Халика». Сирр аль-Халика означает «Тайна творения», и этот текст ложно приписывается Аполлонию Тианскому, знаменитому античному греческому философу-пифагорейцу. Но он к нему не имеет отношения, это оригинальное арабское сочинение. Это космологический труд, содержащий знаменитую легенду об Изумрудной скрижали. «Что вверху, то и внизу». Она приводится в конце труда и считается мудростью Гермеса Трисмегиста, написанной на изумрудной скрижали. Это тайна природы творения. Так что труд не алхимический, а космологический. И один его раздел объясняет возникновение металлов в природе и говорит (как и Аристотель) об этих испарениях, взаимодействующих с ртутью и серой в подземных пещерах. Один тип испарений порождает серу, другой — ртуть. Сера — более сухой, горячий принцип, ртуть — более влажный и холодный. Затем они соединяются.
Так что именно ртуть — первая образующаяся субстанция. Но, образуясь, она сливается с серой. И её влажность оказывается погребена внутри серы. И когда они соединяются, они образуют разные соотношения ртути и серы. Эти соотношения в свою очередь порождают разные металлы. Первый из них свинец, а затем уже остальные: олово, медь, железо, серебро, золото, ртуть, под которым в данном случае имеется в виду жидкое серебро. Семь металлов, известных как греческим, так и арабским алхимикам.
ДВ: То есть первичная ртуть отличается от той ртути-«живого серебра», которая появляется позже в ряду создаваемых металлов?
СР: Да. Это тот металл, что поддаётся обработке. Итак, идея здесь в том, что все металлы состоят из разных соотношений ртути и серы. Их соединение часто символизируется свадьбой. Так что ртуть важна. Но важна и сера. И работа алхимика.
Итак, это «Тайна творения». Речь там идёт только о формировании. А также о том, что это соединение ртути и серы наиболее уравновешено в золоте. Наиболее уравновешенные пропорции ртути и серы дают золото. Но когда металлы образуются, в них проникают примеси, и баланс ртути и серы нарушается, что ведёт к более неблагородным металлам, таким как олово, медь или свинец. Акцент на работе алхимика появляется позже у автора по имени Джабир ибн Хайян, известного на Западе как Гебер. «Тайны творения» сильно на него повлияла. И он один из первых говорит, что работой алхимика является восстановление этого баланса.
Работа состоит в том, чтобы исправить то, в чём природа в некотором смысле ошиблась, устранив примеси неблагородных металлов и тем выявить их внутреннюю «золотость». И опять же, это восходит к интерпретации «Тайны творения», где говорится, что все металлы в потенциале — золото. Задача состоит в том, чтобы вывести на поверхность это внутреннее, «батин», «золотость», или чистоту. Роль алхимика в арабской традиции часто описывается как роль врача. Это восстановление баланса металлов, подобно тому как восстанавливают баланс в человеческом теле.
И во многих отношениях существует теоретическая связь между практикой медицины в средневековом арабоязычном мире и практикой алхимии. И вы много говорили о связи индийской алхимии с медициной. Как я понимаю, аюрведические практики до сих пор очень распространены в Индии.
ДВ: Именно так.
СР: Мне было бы интересно, если бы вы немного рассказали о том, какая здесь связь с алхимией с точки зрения современного восприятия.
ДВ: Хорошо. Возвращаясь к истокам алхимии: они используют медицинскую лексику и медицинские представления о подготовке тела к приёму эликсира. Ведь эликсиры в индийской алхимии позже становятся лекарствами. Если раньше вы становились бессмертным, то позже вы можете вылечить, скажем, проказу с помощью этих эликсиров. Рецептуры переходят в медицинскую литературу, в аюрведическую литературу. Вот вы видите всякие травяные лекарства, а десятый рецепт вдруг может быть ртутным или использовать другие материалы, которые прежде применялись в алхимическом контексте.
Аюрведическая традиция по-прежнему присутствует в Индии сегодня. Она часть системы общественного здравоохранения в Индии. Там есть биомедицинская система, похожая на ту, что у нас, в Швеции. Но есть и местные формы медицины. И Аюрведа — одна из них, одна из нескольких. Есть также греко-арабская медицина, например Юнани. Есть южноиндийская традиция, называемая тамильской сиддха-медициной, которая, по сути, похожа на алхимическую традицию использованием материалов.
Так вот, аюрведическая традиция по-прежнему жива. Можно стать аюрведическим врачом, отучиться в университете. Потребуется четыре года обучения, чтобы получить базовую степень бакалавра аюрведической медицины и хирургии. И как часть этой официальной медицинской системы алхимия продолжает жить — в рецептурах, которые были внесены в аюрведическую литературу примерно с X по XVI век.
В Индии большая аюрведическая фармацевтическая индустрия. В аптеке можно купить как безрецептурные средства, так и то, что прописал вам аюрведический врач.
И некоторые из этих составов впервые были собраны воедино в алхимических сочинениях X или XII века. Индийцы не считают это алхимией, для них это химическая медицина. И сегодня это очень большая часть аюрведического образования. Аюрведическая фармакология процентов на 80 — цифру, честно говоря, я только что выдумала, но... — в значительной степени это травяная медицина. Всё, что содержит минералы, металлы, неорганические вещества, по всей вероятности восходит к алхимической традиции. Так что сегодня можно купить лекарство, состав которого насчитывает тысячу лет и был впервые открыт богом Шивой богине, — вот так! И мне кажется, это та преемственность, которой почти нет в арабской алхимической традиции. В Индии же она жива и по сей день. Как и в Тибете. Есть алхимические традиции и в Мьянме, например. Так что, возможно, это ещё одно различие, которое сохраняется до сих пор: такая вот медикализированная алхимия как что-то, чем потребители в Азии пользуются и сегодня.
Спасибо за этот очень интересный разговор.
СР: И вам спасибо. Я многое узнал.
ДВ: Было очень приятно.