Разговор об орфизме, призраках и магии в Древней Греции. Существовал ли единый орфизм, почему христиане одновременно отвергали Орфея и ссылались на него и что вещественные находки позволяют увидеть за литературными рассказами о древней магии. Оригинал видео — на YouTube. Беседуют:
- Дэниел Огден — профессор древней истории Эксетерского университета, специалист по магии, некромантии и сверхъестественному в греко-римском мире, автор книг «Greek and Roman Necromancy» и «Magic, Witchcraft, and Ghosts in the Greek and Roman Worlds».
- Мигель Эрреро де Хауреги — профессор греческой филологии Мадридского университета Комплутенсе, исследователь орфизма и катабасиса (нисхождения в подземный мир), автор книги «Orphism and Christianity in Late Antiquity».
ДО: Итак, Мигель. Орфизм. Как вы пришли к изучению орфизма?
МХ: О, на этот вопрос я отвечал уже много раз. Потому что тема сейчас очень модная. Двадцать лет назад, когда я начинал докторскую диссертацию, мой научный руководитель Альберто Бернабе готовил издание фрагментов орфики. Он руководил исследовательским проектом, большим на тот момент проектом. И мне поручили заниматься фрагментами, дошедшими до нас из христианских источников, от христианских апологетов. Так что моя диссертация была об орфической традиции в христианской апологетической литературе, про неё же и моя первая книга. А если уж начинаешь заниматься орфикой, то невозможно остановиться. В заброшенных могилах мы находим всё новые и новые фрагменты, а ещё — чудом сохранившиеся палимпсесты и папирусы. Так что тема захватывающая.
ДО: Представьте, что я никогда не слышал об орфизме. Как бы вы описали его мне в двух словах?
МХ: Я бы сказал, что это теология греческих мистерий. Мистерии, как говорит Аристотель, это скорее ритуал, переживание опыта. Но, конечно, есть и некоторый уровень умозрения, возникающих во время этого ритуала идей, не обязательно систематизированных в символ веры, но выраженных в поэмах, в толкованиях этих поэм и в прозаических сочинениях. И многие из этих идей, значительная их часть, приписывались Орфею как безусловному авторитету. Вот что такое орфизм в двух словах. И, конечно, эти идеи могли различаться, а некоторые даже противоречить друг другу. Поэтому трудно сказать, что это единое явление.
ДО: Держа в уме разнообразие того, что мы называем орфизмом в древнем мире, я часто задаюсь вопросом: если бы можно было подойти ко всем этим людям и разным группам, связанным с разными частями того, что вы изучаете, — все ли из них узнали бы имя Орфея, сказали ли бы они: «Да, этот человек важен для меня»? Связало бы их это вместе?
МХ: Думаю, большая часть имеющегося материала говорит о том, что люди принимали Орфея как авторитет, как религиозный авторитет. Это древний поэт, вдохновлённый божеством. Пусть даже приписываемые ему идеи — представления о вселенной, о душе, о богах, — могли различаться. То есть орфики были в Италии, в Египте, в Крыму, но их идеи разнились. Но их объединял бы определённый подход к миру и божественному, подход, в котором значение придаётся мистическим ритуалам и вдохновлённой Орфеем поэзии. Так что, опять же, смесь общих черт и множества различий.
ДО: Да, конечно.
МХ: А что насчёт вас? Как пришли к изучению призраков вы?
ДО: О, это был очень извилистый путь. Темой моей диссертации была незаконнорожденность в Древней Греции — добротная социально-историческая тема. Одним из способов, которым греки осмысляли незаконнорожденность, была метафора искривления и деформации. Это привело меня к тому, что мы называем греческими «куклами вуду», κολοσσοί, — искривлённым, уродливым фигуркам, с помощью которых призраков привлекали к исполнению сковывающих проклятий. А уже от кукол я перешёл к самим призракам. Хотя мой главный интерес сейчас — истории о призраках. Так что я проделал долгий путь от социальной истории к традиционным нарративам. Но в каком-то смысле так я вернулся домой: в детстве я обожал фильмы ужасов, особенно британские хорроры студии Hammer — с Дракулой, Франкенштейном, призраками, оборотнями и прочем подобном.
МХ: Кстати, о незаконнорожденности. Одна из вещей, которые поразили меня, когда я начал разбираться, что христиане говорят о древних мистериях и орфике — то, что они называют их «незаконнорожденным благочестием».
ДО: О да!
МХ: Метафорически они говорят: это незаконная религия.
ДО: Да. Подложная.
МХ: Что заодно объясняет, почему, с их точки зрения, она в чём-то похожа на истинную. Как незаконнорожденный брат похож на законного.
ДО: Точно. Выглядит так же, но что-то не так.
МХ: Вот-вот. Они говорят: это демонический суррогат истины.
ДО: Это поразительно. Понимаю, из чего они исходят.
Тогда позвольте задать такой вопрос. Был ли орфизм единственным, существовал ли единый орфизм? Или орфизмов было много? А может, и не было вовсе никакого орфизма?
МХ: Это тот самый большой вопрос, который разделяет учёных последние два столетия, если не больше. Потому что слова «орфизм» в древних источниках нет. Это современный конструкт. Но конструкт, пытающийся осмыслить разрозненные свидетельства, между которыми есть какая-то связь. Впрочем, так же и со многими другими «измами» в древнем мире — с гностицизмом, с пифагореизмом.
ДО: Точно.
МХ: Так что начать надо с признания, что орфизма как распознаваемого явления в древнем мире не существовало. Древние говорят об орфике, о том, чему положил начало Орфей, или о том, что Орфей написал. Или даже о некоторых текстах, которые прямо с именем Орфея не связаны, но имеют схожие черты со всем этим массивом свидетельств. Это и есть то, что мы называем орфикой и что издал в трёх томах в серии Teubner Бернабе. А сейчас в Loeb Classical Library выходит новый двуязычный том, на греческом и английском, с избранными фрагментами. Это должно сделать орфизм заметным для всех. И всё-таки это большой вопрос, в какой мере все эти сходные черты складываются в единое явление или Орфею просто приписывали всё сколь угодно странное. Правильный ответ, вероятно, где-то посередине. Я люблю говорить о двух полюсах: крайних орфеоэнтузиастах, которые ещё век назад говорили об «орфической церкви», — а её, разумеется, никогда не было. И об орфеоскептиках, позиция которых: «Нет-нет, неверно говорить о чём-либо, что заслуживает ярлыка "орфический"». Сейчас большинство исследователей стараются избегать обеих крайностей. Не было никакого единого орфического учения или схожих орфических общин в Средиземноморье. Никто так больше не думает. Но, с другой стороны, как я сказал, накапливается всё больше свидетельств, что орфические поэмы и орфические обряды воспринимались в древнем мире всерьёз. И определённый круг идей — о посмертной участи души, о происхождении вселенной и богов — связывали именно с орфическими поэмами. Поэтому, если к вам придёт аспирант и скажет: «Хочу заниматься орфизмом», мой совет — спросить: «Хорошо, а какой аспект орфических материалов вы хотите изучать?» Этот корпус текстов или тот? Обряды? Какого периода? Чтобы немного сузить.
ДО: Согласен.
МХ: Знали ли вы — в смысле, я уверен что знаете, — что Птолемей Филопатор в одном папирусе приказывал: «Все жрецы обязаны сдать hieros logos», священное сказание.
ДО: Надо же. Я этого не знал.
МХ: Это очень неожиданное свидетельство, потому что внезапно нам неясно, что с ним делать. Зачем ему понадобилось священное сказание этих жрецов? Собирал для библиотеки? Мы не знаем, чего хотели добиться этим указом.
ДО: А речь идёт об одном тексте или о бесконечном их множестве? «Есть у тебя hieros logos — сдай».
МХ: Именно. Ровно так и говорит. Да, до третьего поколения. То есть речь, похоже, о жреческих династиях, у каждой из которых было своё священное сказание. Это могла быть поэма, могли быть предписания к обрядам. Мы не знаем, что он имеет в виду под hieros logos. Но что поразительно: государство вдруг хочет централизовать все эти ходовые материалы.
ДО: Поразительно. Только вот почему он называет именно hieros logos?
МХ: Технический термин.
ДО: Ведь мы знаем, что до этого они хотели вообще всё — любое литературное произведение любого рода для своей библиотеки. Это хорошо известно: книги, привезённые в Александрию, конфисковали, копировали, копии возвращали владельцам, а оригиналы оставляли в библиотеке. То есть им нужно было всё. Поэтому интересно, зачем им понадобилось особо оговаривать именно этот род литературы.
МХ: Возможно, эта часть библиотеки всё ещё ощущалась неполной, и они хотели заполнить пробел, так сказать. Но да, это единственный момент, когда государство, похоже, начинает интересоваться мистериями, которые до тех пор были, кажется, довольно далеки от полиса.
ДО: Верно.
МХ: Как говорит Тесей в «Ипполите», в знаменитом эпизоде, когда он изгоняет Ипполита как странного отщепенца: иди, читай дальше свои книги под покровительством Орфея и предавайся вакхическому исступлению. А с этим указом государство начинает вмешиваться в мир странствующих мистерий — по причинам, которые не до конца ясны. Кульминацией, конечно, станет римское постановление о вакханалиях, «Senatus consultum de Bacchanalibus».
ДО: Да. Как раз об этом я и подумал. Вот тут государство по-настоящему всерьёз заинтересовалось этими культами, верно? И римляне так и не смогли от этого избавиться.
МХ: Да.
ДО: С тех пор становилось всё строже и строже. Эти чужеземные культы они, похоже, отождествляли с заговорами против государства. Заговорами с целью свергнуть императора.
МХ: Да. «Graeculus sacrificulus et vates»: «ничтожный грек — жрец и прорицатель». Этот подозрительный греческий жрец, распространяющий чужие культы как вирус. Из-за которого женщины уходят из дома, и начинается весь этот бардак.
ДО: Так мы снова возвращаемся к Еврипиду, не правда ли?
МХ: Забавно, что это отчасти повторяет аргументы из «Вакханок».
ДО: Точно.
МХ: Только там всё кончилось катастрофой. А римляне этого явно не боялись.
ДО: Если позволите, я сделаю шаг назад и снова спрошу о вашей отправной точке. Можно ли выделить какое-то особое понимание орфизма или отношение к нему у ранних христианских авторов? Какой орфизм нам «достаётся» от них, сильно ли он отличается?..
МХ: Да, это очень интересно. Конечно, они видят в орфической традиции много похожего на то, что проповедуют сами — для них это так. Поэтому они и говорят о «незаконнорожденном благочестии» мистерий, и в особенности — орфике.
ДО: «Нарциссизм малых различий».
МХ: «Нарциссизм малых различий», именно. Выражение Фрейда здесь очень к месту. С важнейшим богословским следствием: если признать, что истина есть и в другом месте, ты уже не единственный источник откровения. И с этим приходилось обращаться осторожно. Потому что самые либеральные умы — те, кто был более склонен принимать греческую философию и греческую культуру и встраивать их в христианство, например Климент Александрийский, — должны были решать вопрос: если они хотят согласиться с каким-нибудь платоновским учением, например, о едином творце, создавшем мир, из «Тимея» — то откуда Платон получил эту мудрость?
Одни говорили: ну, ему досталась искра откровения, тогда как в Библии — великое пламя откровения, так сказать. А другие: Платон ездил в Египет и там познакомился с Моисеевым законом, с Моисеем и пророками. Так что есть разные объяснения тому, почему орфические поэмы, провозглашавшие единое божество, используются как прецедент, чтобы сказать грекам: смотрите, ваш собственный пророк провозглашал единого бога. И действительно, есть орфические поэмы, близкие к тому, что мы назвали бы генотеизмом. Зевс — единственный бог, верно? Так написано уже в папирусе IV века до н. э. А с другой стороны, они отвергают орфические мифы как самый вопиющий пример скандальных историй — о насилии, о сексе, о вещах совершенно постыдных и потому недостойных божества. И проводником здесь им служит Ксенофан. Платон и Гераклит тоже нападали на Гомера и Гесиода за то, что боги у них совершают слишком человеческие поступки. И христиане следуют этой традиции. Они часто упоминают орфические поэмы — либо чтобы ополчиться на них, либо чтобы взять как прецедент собственного учения.
И в то же время есть другой уровень орфики, довольно близкий к тому миру, который изучаете вы, — миру магии, «вуду», tabellae defixionum. Иногда там мелькает и имя Орфея — в магических папирусах. Работали ли вы с этим материалом в своих исследованиях о призраках и подобных сверхъестественных существах?
ДО: Да, немного. Вообще говоря, есть два подхода к изучению магии в древнем мире.
Первый всерьёз сосредоточен на документах древней магии. Это таблички с проклятиями, греческие магические папирусы, основную массу которых составляют очень большие, интересные и разнообразные сборники инструкций. Сюда же можно добавить куклы «вуду» или амулеты. Документальных свидетельств огромное количество. А ещё есть масса литературных свидетельств скорее фантастического характера: истории о ведьмах, колдунах, призраках и о том, что они вытворяют. Часто очень традиционные истории. Здесь и лежит мой интерес — в рассказах, в хороших историях. Но по-настоящему меня завораживают те редкие места, где есть поразительная связь между хорошей историей и довольно сухими, техническими описаниями в греческих магических папирусах.
Один пример. Лёгкая, причудливая, казалось бы, история, сохранённая Лукианом, греческим сатириком II века н. э., в его «Любителе лжи». Он рассказывает о богатом юноше Главкии, влюбившемся в женщину по имени Хрисида — «Златка», — а получить её не может. И он нанимает гиперборейского мага — волшебника из той невозможной страны где-то на севере, — чтобы тот добыл её для него. И этот гиперборейский маг проделывает в ходе заклинания всякие чудеса. Вызывает призрак отца юноши. Сводит с неба луну. Вызывает Гекату и Кербера. А потом переходит к настоящей цели заклинания: лепит из глины маленькую фигурку Эрота. И оживляет её. Как — нам не говорят. Просто оживляет. Повторю, это лёгкие, сказочные истории — подробностей там нет. Он её оживляет, и куколка взлетает, хватает Хрисиду и тащит её по улицам до самой двери Главкия. И вот она уже колотит в дверь, требуя впустить. Чудесно. И думаешь: ну, отличная история, приятно почитать. Но как она могла хоть как-то соотноситься с миром практической магии? Кажется, она настолько оторвана от реальности… даже если мы верим в практическую магию! Настолько она далека от всего, что древние могли считать возможным. И вот в греческих магических папирусах мы находим замечательный рецепт любовного заклинания. Нужно сделать маленькую фигурку Эрота и удавить, задушить перед ней семь птиц. И тогда эта фигурка явится во сне нужной тебе женщине и, так сказать, вынудит её прийти к тебе. Видите — всё на месте. Души птиц как бы выдавливаются из них… их дыхание, их душа выдавливается из птицы в куколку. А птицы — крылатые существа. Так что они не только оживляют её, они дают ей крылья. И вот так она и полетит к её сознанию, в её сны, и сделает своё дело. То есть, хотя история куда более грубая, прямолинейная, физическая и осязаемая, видно, как она очень красиво ложится… Я, конечно, выжал вам самую суть. В папирусе это довольно техническое, сухое заклинание. Но видно, как одно накладывается на другое очень, очень красивым образом.
МХ: И поразительно, что литературное свидетельство у Лукиана, в многослойном, изощрённом произведении, вдруг перекликается с сугубо практическим рецептом из магических папирусов. Это очень интересно.
Кстати, параллельный случай в орфических свидетельствах — так называемые золотые таблички. Там, как вы знаете, мы получаем очень поэтичные гекзаметры, которые говорят душе, что делать и что говорить, когда она прибудет в Аид и предстанет перед стражами, а потом перед Персефоной. И ей надо произнести некую формулу. Так что это, возможно, часть очень поэтичного катабасиса — сошествия души, истории, в которой душа предстаёт перед Персефоной и обращается к ней — подобно Одиссею, прибывшему на Схерию и умолявшему царицу Арету. Очень поэтичная сцена мольбы. И при этом эти таблички очень близки к тому, что мы называем амулетами, верно?
ДО: Безусловно.
МХ: Крошечная золотая пластинка, вот так согнутая, положенная на рот или на сердце умершего. Тут двойной слой: очень поэтичная литература и крайне практическое применение. И раз уж зашла речь о душе: многих, кто совершал магические ритуалы, называли «психагогами», верно? «Собирателями душ». Или как бы вы это перевели?
ДО: Ну, самое подходящее английское слово — evocator, «призыватель». Хотя буквально это, наверное, «влекущий душу» — в смысле «тянущий за собой»… Или «ведущий», «водитель душ». В общем, они — и в прямом, и в переносном смысле — очень мутное, туманное, теневое явление. Свидетельства и истории про них относятся, похоже, к V веку до н. э. Несомненно, они существовали и раньше — веками, если не тысячелетиями. Но среди учёных есть спор о том, существовали ли вообще эти люди и те занятия, которыми они предаются в литературных источниках. Некоторые считают их литературной фантазией. Однако есть табличка — на сей раз не с проклятием, хотя в чём-то она на неё похожа, — табличка с вопросом оракулу Зевса из Додоны примерно 420 года до н. э. И вопрос на ней такой: «Не стоит им обращаться к Дориосу-психагогу, не правда ли?» И это всё, что у нас есть.
МХ: То есть это титул этого Дориоса, верно?
ДО: Да-да. Дориос — наш психагог. Это же название профессии, так? Уже из одного этого мы знаем, что они существовали. Действительно существовали. А когда мы спрашиваем: ну и что же они делали? — то снова можем обратиться только к литературе. Хотя литература может приукрашивать, быть фантастичной. Но литературные источники, какие у нас есть, указывают… что они, вероятно, занимались главным образом усмирением беспокойных призраков — усыпляли их, давали им покой. И этот процесс часто, если не всегда, включал разговор с призраком.
МХ: То есть они делали это на благо и призраков, и живых, которых эти призраки больше не преследовали?
ДО: Именно. Хотя, конечно, отправной точкой всегда были живые, которых призрак тревожит, изводит или беспокоит. Будь то потому, что вы действительно видите призрака — он на вас нападает или вы видите его во сне, — или потому, что какие-то явления, беспокойство вокруг вы связываете с его действиями. Когда не ясно, как это могло начаться.
Похоже, они, с одной стороны, были привязаны к постоянным местам, некоторые или все из которых могли быть оракулами мёртвых. Правда, есть и те, кто считает, что оракулов мёртвых не существовало. Тем не менее есть указания, что психагоги где-то базировались. А если они работали там, где базировались, то это почти по определению оракул мёртвых. И, с другой стороны, есть указания, что они приходили к тебе — на то место, которое тревожил призрак. Их вызывали. Они были, так сказать, службой спасения.
Они могли, к примеру, с помощью овец находить тела, скрытые в земле, но, предположительно, без должного погребения. Они либо отпускали овцу — и то место, где она ложилась, и было искомым местом; там эту овцу приносили в жертву, вызывали призрака, говорили с ним. Либо они могли взять овцу за все четыре ноги и таскать её задом наперёд по кругу. Когда овце это надоедало, она опрокидывала себя на землю. Тогда опять же её приносили в жертву, вызывали призрака, говорили с ним, выясняли, что ему нужно, чего он хочет. И делали это. Интересно, что нам не сообщают о том, чего можно было бы ожидать: что затем тело выкапывают и перезахоранивают. Полагаю, потому что, попытайся они это сделать, вышел бы конфуз, когда тела бы не нашли. Так что… решение, видимо, было другим.
Но да, поразительные, поразительные фигуры. За них очень, очень трудно ухватиться, представить в точности. Никаких указаний на то, что среди них были женщины. Может, и были, но по умолчанию наши источники… всегда говорят о мужчинах.
МХ: Это жертвоприношение овцы, о котором вы говорите, так напоминает мне некию — некромантию, которую совершал Одиссей. Когда он приносил в жертву овец, чтобы напоить кровью призраков умерших.
ДО: Несомненно, это связано. Может быть, грубо говоря, даже прямо ею вдохновлено. Хотя мне приятнее думать, что и «Одиссея», и практика психагогии, так сказать, сами вышли из одного и того же источника в греческой культуре и верованиях.
МХ: Точно. Некия, несомненно, настолько каноническая сцена, что повлияла на позднейшие обряды. Легко представить, как кто-то говорит: «Ну, я следую Одиссею, следую Гомеру, принося в жертву овцу».
Поразительное совпадение внешних свидетельств — того, что люди говорят о явлении вроде психагогии, заставляющем скептиков сказать: «Это всё выдумка, всё вымысел», — и внутренних свидетельств вроде золотых табличек, которые вдруг дают нам взгляд самого пользователя, посвящённого, чья душа отправится в Аид, и что он должен будем там сказать.
ДО: В этих вещественных свидетельствах есть чудесная, осязаемая непосредственность. И если перейти, в некотором смысле, к параллельной форме свидетельств и вернуться к магии — к табличкам с проклятиями, которые мы упоминали, tabellae defixionum... что я в них люблю: многие из них — простые формульные вещи, но некоторые глубоко личные, очень многословные, и они многое нам сообщают. Человек, который делал эти таблички, излагал свои самые сокровенные тревоги, разочарования и страхи призраку или подземной силе, иногда очень подробно. А потом складывал эту табличку, быть может, пробивал гвоздём и клал в могилу или водоём, который, как он надеется, ведёт в подземный мир. Он никак не ожидал, что это будет прочитано живым человеком.
МХ: Точно.
ДО: Хотя теоретически бытовало представление, что табличку с проклятием можно найти, развернуть и обезвредить, по большей части явно не предполагается, что такое случится. И потому возникает прямая связь между нами — когда мы находим эту табличку и читаем её — и человеком, который написал её столько веков… нет, тысячелетий назад. Зачастую эти таблички про несчастную любовь и всё такое прочее. И вдруг ты попадаешь человеку прямо в сердце. В каком-то смысле мы узнаём о нём больше — о том, что для него было важно, — чем знал его сосед, чем знали его собственные отец и мать.
МХ: Верно. И это так отличается от остальных имеющихся у нас свидетельств, опосредованных годами, веками и тысячелетиями переписывания рукописей, толкованиями и перетолкованиями. А здесь, как вы говорите, мы попадаем в ту самую минуту, когда эта надпись была закопана.
ДО: Это как дневнички с замочком у девочек-подростков, которым они доверяют самые сокровенные мысли. Мы будто получаем такой дневник, взламываем замок и заглядываем внутрь.
МХ: А вы бы стали пользоваться этими табличками с проклятиями или любовными заклятиями? Или посоветовали бы ими воспользоваться? Думаете, они подействовали бы сегодня?
ДО: Никогда не пользовался… Да, ни разу. Но должен признаться, искушение было.
Я долго искал жену. Мне было сорок, когда я её нашёл. А тем временем я много лет преподавал древнюю магию, и у меня было немало очень преданных студентов. И, как я узнал от них, в интернете можно купить всевозможные современные куклы «вуду» для любовных целей. Они часто покупали их и дарили мне. И меня часто подмывало: а не достать ли вот эту из коробки, не попробовать ли? Но до дела так и не дошло.
МХ: Вот видите, у наших исследований есть вполне практический результат. Было бы желание.
ДО: Да, безусловно.
МХ: Я же, перед тем, как умру — надеюсь, через много-много лет, — всё-таки вырежу себе маленькую золотую табличку. На всякий случай.
ДО: Ясно. Чтобы помнить, какой дорогой идти по подземному миру.
МХ: Именно. И отправиться с посвящёнными в тиас, на вечный пир.
ДО: Достойно.
МХ: Спасибо. Было очень приятно побеседовать с вами в этот день.
ДО: Да, было здорово поговорить с вами, Мигель. Спасибо.