Мистицизм

Подобно древнему сфинксу, мистицизм остается той точкой, где человек сталкивается с загадкой. Его можно локализовать, но невозможно классифицироватьDe Certeau, «Encyclopaedia universalis», vol. 11, 1977

Несомненно, именно поэтому данный термин столь неоднозначен и его часто путают с другими способами постижения реальности, такими как эзотеризм.

Этимологически семантическое поле мистицизма близко к полю эзотеризма: корень mu- указывает на сомкнутые уста (отсюда muô — «быть закрытым», в частности, о глазах и рте); mystēs означает «мист», то есть посвящённый, хранящий молчание; mystērion отсылает к культу посвящения, а значит — и к тайне. В христианстве эта терминология охватывает, с одной стороны, явление божественного замысла спасения в Иисусе Христе — то, что недоступно естественному познанию, но открывается через мистическое и аллегорическое толкование; с другой стороны, она относится к религиозным и литургическим элементам, прежде всего сакраментального характера. В латыни слово mystērion передавалось как mysterium, так и sacramentum (эти термины считались равнозначными); последнее имеет юридическое происхождение (залог в судебном процессе; клятва) и в меньшей степени, чем mystērion (особенно во множественном числе mystēria), ассоциируется с языческими мистериальными культами. Прилагательное mystikos изначально относилось к посвящённому, к мистерии и к единению верующих со Христом; лишь на рубеже XVI и XVII веков оно стало употребляться как существительное, обозначающее опыт единения и переживание сокровенного присутствия Бога в человеке (мистицизм), а также самого человека, обладающего этим опытом (мистика). Эта субстантивация завершила процесс, начатый в конце Средневековья с обособлением мистического богословия от схоластического и позитивного, и продолжилась разделением мистицизма как опыта и теологии как рационального дискурса.

Семантическая близость мистицизма и эзотеризма не ускользнула от внимания ни самих эзотериков, ни исследователей, независимо от того, отождествляют ли они эти понятия или проводят между ними различие. Между эзотеризмом и мистицизмом были установлены — и не без оснований — исторические и концептуальные связи; в основании этого сближения лежит прежде всего тот факт, что оба понятия связаны с опытом постижения такого измерения реальности, которое ускользает от обычного, естественного понимания, доступного чувствам и разуму. Так, израильский религиовед Ги Струмза в своей книге Hidden Wisdom 1996 года описал процесс, в ходе которого Отцы Церкви II–III веков сместили смысловой акцент слова mystērion (таинство) с понятия «скрытое» на понятие «невыразимое». Он пришёл к выводу, что, стремясь утвердить универсальный характер христианского спасения и конкурировать с гностицизмом, Отцы Церкви вытеснили собственно эзотерический аспект ортодоксального христианства; вместо этого они, используя эзотерическую терминологию, разработали мистические учения, посвящённые невыразимости Бога и внутренней жизни человека.

Другие исследователи — возможно, вследствие того, что изучение эзотеризма в академической среде долгое время считалось чем-то сомнительным, — внесли дополнительную путаницу, причисляя к «мистицизму» области, которые, казалось бы, скорее относятся к сфере эзотеризма. Так, Гершом Шолем в англоязычных изданиях своих трудов (особенно после 1941 года) использовал термин «мистицизм» для обозначения явлений, которые ранее был готов описывать с помощью ивритских терминов, эквивалентных понятию «эзотеризм». Шарль Мопсик критиковал Шолема за то, что тот сделал выражение «еврейский мистицизм» синонимом «Каббалы»; по мнению Мопсика, для последней больше подошёл бы термин «мистагогия», поскольку его этимология «одновременно отсылает к идее тайны и к идее обучения или посвящения», а также к преображающей мудрости (Charles Mopsik, «Les grand textes de la cabale: Les rites qui font Dieu. Pratiques religieuses et efficacité théurgique dans la cabale des origines au milieu du XVIIIe siècle», Lagrasse: Verdier, 1993, стр. 24–25). Аналогичным образом, когда Ганс Леви дал своей работе «Халдейские оракулы и теургия» (1978) подзаголовок «Мистицизм, магия и платонизм в поздней Римской империи», Пьер Адо заметил, что «слово "мистицизм" — это нечётко определённый термин, который чаще всего используется без должной точности» (стр. 718). В контексте неоплатонизма этот термин связывается с теургией и античными мистериями, а не с опытом единения с Божеством, с которым его стали ассоциировать впоследствии. Таким образом, представляется, что во многих случаях использование слова «мистицизм» для обозначения эзотерических течений отражает стратегию, направленную на то, чтобы избежать негативных коннотаций, свойственных термину «эзотеризм». Эта стратегия стала возможной благодаря многозначности термина mustèrion и его производных, сложившейся в ходе их исторического развития, а также благодаря присущей ему сегодня неопределённости.

Некоторые современные эзотерики — чаще всего христиане — без колебаний отождествляли себя с мистицизмом. Примерами могут служить Поль Седир (Ивон Ле Лу) и Луи Шарбонно-Лассе; последний, как правило, избегает слова «эзотеризм», предпочитая такие термины, как «герметизм» и «христианский мистицизм». Это особенно характерно для Валентина Томберга, который видел в мистицизме фундаментальный элемент герметизма и выделял в нём три формы в зависимости от того, какой союз они делают возможным: с Природой, с трансцендентным человеческим «Я» или с живым Богом. В то же время как эзотерики, так и историки эзотеризма стремились провести различие между мистицизмом и эзотеризмом. Так, Антуан Февр, признавая, что термины «эзотеризм» и «мистицизм» часто используются как взаимозаменяемые, предлагает разграничивать эти области в зависимости от того, какое значение их представители придают «промежуточным реальностям»: для эзотерика это сфера, в которой он склонен задерживаться, тогда как для мистика это лишь этап, который нужно пройти и оставить позади (Antoine Faivre, «Accès de l’ésotérisme occidental», vol. 2, Paris: Gallimard, 1996, стр. 28).

Что касается самих эзотериков, то традиционалисты, следующие за Рене Геноном, противопоставляют мистическому пути путь инициатический, считая последний собственно эзотерическим; они подчёркивают, что этимологическая связь мистицизма с понятием «таинство» (или «мистерия») не служит контраргументом, поскольку мистицизм издавна обозначал путь исключительно религиозный и, следовательно, экзотерический, а значит — несовместимый с инициатическим путём эзотеризма. Если мистицизм предполагает пассивность и восприимчивость к божественным влияниям (каковы бы они ни были) и не требует предварительной доктринальной подготовки, то инициация — это методичная деятельность, требующая от индивида инициативы с самого начала. Кроме того, мистицизм ограничивается реализацией личности, тогда как инициация способна выйти за её пределы — по крайней мере, в некоторых случаях. Фритьоф Шуон иногда даёт понять, что мистический путь всё же включает определённую долю активности и порой может предвосхищать подлинное единение с божественным началом, однако он всё же проводит различие между волюнтаристским мистицизмом и интеллектуальным гнозисом. Жан Борелла, рассматривая «христианское таинство» через призму «эзотерической перспективы», попытался опровергнуть критику мистицизма, исходящую от Генона. Он утверждает, что при этом упускаются из виду два момента: во-первых, то, что неоспоримая, но относительная пассивность мистического пути предполагает процесс, активно осуществляемый Христом; и во-вторых, что в силу ипостасного единства мистическое единение со Христом является, по сути, единением с божественной природой.

Любое исследование взаимосвязей и различий между эзотеризмом и мистицизмом, безусловно, сильно затруднено той путаницей, которая царит в отношении этих двух областей и, по-видимому, поддерживается более или менее сознательно. Эта путаница обусловлена ​​рядом факторов: их общей природой, основанной на непосредственном опыте; родственными семантическими коннотациями; частым историческим переплетением; схожими притязаниями на независимость от схоластического богословия и церковных институтов; подозрениями в гетеродоксии, возникающими у многих современных теологов; а также тем недоверием, которым рационалистическое мышление давно окружило обе эти сферы. К этому комплексу факторов следует добавить сложные взаимоотношения не только между мистицизмом и эзотеризмом, но и между этими двумя понятиями и такими явлениями, как → магия и теургия. Эзотеризм и мистицизм действительно имеют общие черты: приоритет опыта и внутреннего преображения, стремление к единству и убеждённость в том, что сама суть религии открывается лишь при выходе за пределы рационального дискурса. Однако эти понятия не тождественны. Даже когда мистицизм — особенно начиная с XVII века — стремится перевести своё невыразимое измерение в план психологических и телесных феноменов (своего рода стигматов, через которые невидимое вторгается в поле наблюдения), он всё же сохраняет требование полного единения с Божественным. В таком полном единении исчезают все посредники и феномены: тело современного мистика — это тело страдания, проходящее «путём избыточности», который не столько преображает, сколько обезображивает и уничтожает его. Эзотерик же, напротив, обычно ожидает трансмутации мира и собственной плотской реальности; он предпочитает пребывать «на лестнице Иакова, по которой ангелы — символы, посредники — восходят и нисходят, нежели решительно устремляться за её пределы» (Antoine Faivre, «Accès de l’ésotérisme occidental», vol. 2, Paris: Gallimard, 1996, стр. 28).

Автор: Jérôme Rousse-Lacordaire

Источник: Hanegraaff W. J. «Dictionary of Gnosis & Western Esotericism», Brill Academic Publishers, 2006